Книга Двухголовый всадник, страница 50 – Наталья Звягинцева

— Однако обратили на это внимание. – Граф закусил тонкие губы.

— Если быть точным, я понял это лишь на следующий день, когда увидел Казимовых. Так вот они без умолку разговаривали друг с другом. И я ещё тогда подумал, какие у них голоса необычные, когда они меж собою общаются. И что я их, то есть их голосов, накануне вечером такими не слышал. Вот отсюда и сделал вывод, что они не разговаривали.

— Интересное наблюдение, не лишённое логики, – одобрительно заметил граф. – А кто ещё был за столом?

— Так соседи наши, Старецкие. – И Гера просиял.

— Общие интересы? – с пониманием в голосе спросил Вислотский.

Власов замялся. С Костей они сильно дружны были в детские годы, потом жизненные пути их разошлись. Костя поступил в гусары и сделался ещё атлетичнее и увереннее в себе. Но в это лето встретились они вновь как приятели. И к его отцу Ивану Аркадьевичу, сильно увлечённому человеку, что мог часами рассказывать о своём ткацком предприятии, Георгий проникся уважением и доверием. По целым дням мог ходить за ним хвостом, беседуя и споря.

— Можете не объяснять, – милостиво разрешил граф.

Зашуршали кусты, и откуда-то сзади вынырнул власовский управляющий. Похоже, об этом лазе в имении знали все. Увидев Филимона Пантелеевича, Георгий резко смолк, покраснел ещё сильнее, будто испугался чего.

— Николай Алексеевич, я вот что хотел у вас узнать, – Гера поспешно заговорил, – вы сегодня у нас остаётесь?

Вислотский удивлённо поднял бровь. Вопрос был достаточно нетактичный. Но Гера спохватился и принялся объяснять:

— Понимаете ли, в чём дело, ваш помощник занимает комнату, точнее, мою химическую лабораторию. Так там некоторые реактивы… Понимаете, они могут испортиться от длительного хранения…

Молодой человек совсем стушевался, стал бормотать слова извинения. Затем поспешно поднялся и, неловко откланявшись, ушёл.

— Прекрасное место для разведения сплетен! – громко, так, чтобы убегающий Георгий мог его услышать, хохотнул ему в спину Уткин и, уставившись на Вислотского, добавил: – Так графья у нас тоже, выходит, этим грешат?

— А чем же графья хуже простых смертных людей? – в тон хаму ответил Николай Алексеевич. – Вы себя к таким причисляете? Или же определяете свой подвид как нечто иное, которому человеческие черты несвойственны?

Уткин плюхнулся на скамейку, прямо на то место, где только что сидел Гера, и, откинувшись на спинку, с ухмылкой посмотрел на графа. Проведя рукой, словно пересчитывая пуговицы на своём жилете и задержавшись на самой последней из них, он ответил:

— Прежде всего я причисляю себя к тем, для кого все люди делятся на своих и чужих. И, уверяю вас, своих я в обиду никому не дам.

— Видимо, Георгий Родионович к своим не относится, – уточнил Вислотский.

— Это как посмотреть, – парировал Уткин, – а вот вы с вашими вездесущими слугами точно мной к чужакам причисляетесь. И уж поверьте, я не позволю вам по имению рыскать и всё вынюхивать. Как бы моя барыня к вам слабости ни питала, я найду слова убедить её поскорее отправить вас в Белополье. Здешние дела к вам никакого касательства не имеют, вот и не суйтесь в них.

— Не сомневаюсь, что вы знаете подход к Лидии Ивановне.

— На что это вы, сударь, намекаете? – взвился Уткин, но тут же спохватился. – Я предан госпоже Власовой всей душой. И никому не позволю очернять её имя! Все это знают.