Книга На дне, страница 72 – Ульяна Соболева

Они все могли говорить, что угодно. Шамиль, мой брат, не важно кто. Своего мужчину по-настоящему знаю только я. Только я могу чувствовать его изнутри, только мне дано такое проклятие быть его вторым сердцебиением и биться в такт его дыханию. Мой жуткий зверь нашел бы меня даже в пасти у самого дьявола и выбил бы последнему все клыки. Потому что для Максима Воронова нет ничего невозможного, потому что самое адское и жуткое порождение кошмара — это он сам. И дьявол ничто в сравнении с ним. Максим неисчислимо долго смотрел мне в глаза, а потом тяжело рухнул вниз, на колени, к моим ногам, сдавил щиколотки и прижался лицом к ледяным ступням, прижался к ним шершавыми губами, опаляя словно кипятком. В тишине только наше дыхание — его хриплое, свистящее и срывающееся мое. Целует мои грязные ноги, а я смотрю на сгорбленную, скрюченную фигуру, на распростертого на полу самого сильного, самого гордого из всех мужчин, что я когда-либо знала, и понимаю, что ни одно слово не было бы красноречивей этих немых касаний губами.

Может, кому-то нужны клятвы, признания, тонны обещаний и тонны речей о прощении… а для меня каждая секунда, что мой мужчина стоит передо мной на коленях, молча уткнувшись лицом в мои ступни, драгоценнее любой, самой горячей мольбы о прощении. И он ждет. Смиренно, внизу, ждет моего решения, сдавливая мои щиколотки горячими руками. Раздавленный, одинокий, вечно непрощенный, никем не понятый отверженный дикий зверь, загнанный в ловушку собственных страстей монстр, склонивший голову к моим ногам.

Я медленно опустилась вниз, к нему, зарываясь обеими руками в жесткие волосы, запуская в них скрюченные пальцы, сдавливая с такой силой, что казалось, могу их вырвать с корнями, с тихим стоном, вжимаясь лицом в его макушку, застыв в невыкричанном рыдании, зажмурившись до боли.

Так и стояли, согнутые, дрожащие, лихорадочно хватающиеся друг за друга, хаотично сдавливающие волосы, плечи, пока наши лица не соприкоснулись в жестком трении щек, в касаниях лбом о лоб, тыкании губами в губы, в слезы, губами в глаза. Куда попало, лишь бы трогать, касаться, дышать, втягивать свой смертельный наркотик. И ни одного слова. Трение моей щеки о его жесткую бороду намного ярче любого слова. Мы в агонии возрождения из пепла. Нашего очередного воскрешения. И оно проходит в адской боли и в тишине. Только пальцы находят друг друга и давят до хруста, а губы ищут, хватают воздух, волосы, ресницы, одежду.

И я хочу жить. В эти минуты я отчаянно хочу жить, хочу выбраться отсюда вместе с ним, хочу вернуться к нашим детям. Хочу привезти к ним живого отца, а не груз двести. Может быть, я не права, может быть, я должна была сидеть там, с ними, в безопасности и ждать… но я лучше сдохну рядом с ним, чем буду сидеть, сложа руки, пока моего мужчину рвут на части. И если мы оба отсюда не вернемся… пусть они простят меня, мои малыши. Но я не могу иначе. Или это уже буду не я.

Наши сухие губы наконец-то нашли друг друга. И мы оба с рыданием выдохнули, глотая горькое дыхание. Страсть слишком ничтожное слово… это общая пытка, общая аномалия, схлестнувшаяся до срастания мясом. Мне казалось, я слышу в тишине, как переплетаются наши мышцы и сухожилия, как врастают друг в друга кости с жадным чавканьем и треском. Изголодавшиеся, сумасшедшие, разломанные до крошева, мы исцеляли друг друга, склеивали, взращивали, соединяли. Я не знаю, чьи слезы глотаю, его или свои, только сжатые пальцы и жадно вжимающиеся друг в друга тела и так же алчно вгрызающиеся рты.