Книга Смерть в его глазах, страница 18 – Ульяна Соболева

— Это допрос, а не свидание.

«Тогда задавай вопросы стене».

Его челюсть напряглась. Мы смотрели друг на друга через чёрную папку, пока Максим не выругался едва слышно и не достал телефон. Ничего не объяснив, он открыл связь с детской комнатой.

Тая сидела на кровати прямо, а Марк строил из кусочков хлеба длинную машину. Заметив нашу связь, дочь сразу заслонила брата плечом. На столе стояли вода, еда и детские лекарства; окон в комнате не было. Я прижала ладонь ко рту и подняла второй лист с их именами.

Тая прочитала по губам моё «люблю». Ответила двумя поднятыми пальцами — они вместе, — затем положила ладонь Марку на голову. Он улыбнулся мне, не понимая, почему я плачу. Потом поднял сложенную из хлебных корок машину и повёз её по столу, упрямо изображая мотор. Тая что-то тихо сказала ему, не поворачивая головы, и он послушно сел ближе. Я знала это движение: она уже решила, что отвечает за брата, пока взрослые ломают мир вокруг них. Хотелось приказать ей перестать быть старшей хотя бы на час, вернуть себе тринадцать лет, но голоса не было. Я показала сначала на неё, потом на Марка и прижала кулак к сердцу. Тая поняла. Подбородок дрогнул, но она не заплакала. Только подтянула к брату стакан воды и показала мне обе его ладони, затем свои: крови нет, пальцы целы. Марк наклонился к экрану, весь в крошках, и уже открыл рот. Максим оборвал связь раньше, чем мальчик успел спросить, когда я вернусь.

— Яков и Глеб в медицинском блоке. Оба живы, — произнёс он. — Остальное после разговора.

Я записала это рядом с именами, чтобы не позволить страху переписать его слова позже. Максим наблюдал, как я вывожу каждую букву, и только потом оглядел комнату: мягкая кровать, вода, отдельная ванная, запертая дверь без внутренней ручки и красный огонёк под потолком.

— Общая палата не подходит для отдельного допроса. Здесь тебя никто не побеспокоит.

«Кроме тебя».

Он понял без голоса и сухо усмехнулся.

— Меня ты должна бояться сильнее остальных.

Я покачала головой. Это разозлило его сильнее оскорбления. Он придвинул стул, сел напротив и велел попытаться сказать хоть слово. Я открыла рот; воздух прошёл свободно, но имя осталось беззвучным. Ни боли, ни хрипа — только предательская тишина. На повторное требование я показала ему средний палец.

— Вот это уже больше похоже на тебя.

Максим поднялся, но остановился на расстоянии вытянутой руки. Между нами были капельница, заметный живот и годы, в течение которых я разговаривала с закрытым гробом. Его взгляд задержался на разбитой губе, затем на моём лице. Я знала этот способ смотреть: сначала оценить повреждения, затем найти виновного. Только теперь виновной он считал меня.

Он потянулся, остановил руку в нескольких сантиметрах от подбородка и спросил разрешения одним коротким движением бровей. Я кивнула. Два пальца едва коснулись кожи у скулы; ни давления, ни попытки удержать. Всё равно меня пробрала дрожь — от знакомого запаха, от тепла ладони, от ярости на собственную память.

— Боишься? — спросил он.

Я кивнула и указала на его грудь. Под чёрной тканью сердце билось чаще, чем должно было у спокойного следователя. Максим понял, отступил и сцепил руки за спиной, будто только так мог удержать их при себе.

— Шестой месяц, — сказал он, глядя на живот. — Мне сказали, ребёнок не мой.