Книга Смерть в его глазах, страница 167 – Ульяна Соболева

Я вошла в спальню мужа без стука. Он уже проснулся, сидел в кресле и перечитывал последнюю страницу. На столе лежал календарь памяти: подтверждённые эпизоды, спорные фрагменты, записи сеансов. Белых мест за год стало меньше, но они не исчезли.

— Сегодня я вспомнил, как Тая впервые разбила чашку, — сказал он. — В памяти она была в красном платье. На фотографии того дня — в синем. Возможно, я смешал два утра.

— Возможно.

— Раньше меня бы это уничтожило.

— А сейчас?

— Сейчас я записал обе версии и не стал выбирать. Тая говорит, что чашек она разбила слишком много, чтобы вести реестр.

Я подошла ближе. На его виске серебрилась ранняя прядь, которой не было до исчезновения. Лицо оставалось опасным, собранным и знакомым; весь последний год я видела его поступки каждый день.

— Сегодня останешься? — спросил Максим.

— Если дочь даст.

— Она дала мне сорок минут сна за прошлую ночь. Переговорщик из неё беспощадный.

Я рассмеялась, голос сорвался на хрип. Максим молча протянул воду. Пока я пила, смотрел на меня так, что по коже шёл жар — тот самый, старый, от которого хотелось одновременно подойти и захлопнуть дверь между нами. Я поставила стакан и сама взяла его руку.

— Поцелуй меня. И не так, будто я всё ещё лежу под монитором.

Максим притянул меня за талию. Поцелуй сразу стал глубоким — знакомым до боли и всё-таки новым. Я провела пальцами по его затылку, почувствовала напряжение плеч. Когда дыхание сбилось, его ладонь ослабла. Он не отступил в другой конец комнаты и не превратился во врача; просто оставил мне пространство решить. Я вернула его к себе.

— Вот так.

В ответ он произнёс моё имя тем низким голосом, которым когда-то заставлял целые комнаты замолчать. Теперь в комнате была только я — и не собиралась молчать из страха.

Мы легли рядом. Я сама провела его руку по шраму на боку, дальше, к талии. Этот след помнил пулю, холод и операцию. Под его пальцами он не стал ни клятвой, ни оправданием; остался частью моего тела, которое снова умело хотеть.

Максим ласкал без торопливости. Память о плене один раз стиснула мышцы раньше мысли. Он замер. Я слышала, как тяжело ему удержать движение, как желание ходит под кожей и ищет выход. Раньше он назвал бы такую остановку поражением. Сейчас ждал, прижавшись губами к моему виску.

— Дальше, — сказала я.

Страх отступил не сразу — пятился, цеплялся за старые замки. Я сама направила Максима ближе, почувствовала тяжесть, тепло и ту опасную нежность, из-за которой когда-то соглашалась потеряться. На этот раз осталась внутри собственного желания до конца. Слышала его дыхание, своё имя и плачущую где-то за стеной дочь, которая обязательно выберет самый неподходящий момент. Первым постучал Марк.

— Малышка проснулась! — сообщил он через дверь. — И Яков сказал, что не пойдёт, потому что завтра дежурит. Тая сказала, что занята. Я самый ответственный, но мне нельзя её брать.

За его спиной Тая возмутилась:

— Я сказала, что надеваю халат!

— А я вообще живу в другом крыле, — добавил Яков. — Теоретически.

Максим уткнулся лбом мне в плечо. Я почувствовала, как он смеётся. Живой, тёплый звук затерялся среди голосов детей.

— Идём, — сказала я достаточно громко, чтобы услышали все трое.

Мы оделись и открыли дверь. Марк стоял с зайцем, Тая — с детским халатом наизнанку, Яков — с телефоном и видом человека, случайно оказавшегося в семейном коридоре среди ночи. Из детской доносился требовательный плач младшей дочери.

Максим посмотрел на каждого по очереди. На Якова, всё ещё прятавшего слово «папа» за угрозами и руганью. На Таю с телефоном в руке и детским халатом наизнанку. На Марка, который держал зайца под мышкой и всё равно считал его потерянным. На младшую дочь, уже выгнувшуюся у него на руках навстречу нашим голосам.

Потом посмотрел на меня и не произнёс ничего торжественного. Просто спросил, кого взять первым: малышку или сонного Марка. Я отдала ему дочь, сама обняла сына, а Тая с Яковом пошли на кухню греть молоко.

Дом был далёк от тишины и ещё дальше от идеала. В нём спорили, хлопали дверьми, забывали зарядить телефоны, плакали над пустяками и просыпались от старого ужаса. На кухне пахло тёплым молоком, в детской возмущалась младшая, Марк снова потерял зайца, хотя держал его под мышкой. Максим шёл по коридору с дочерью на руках; она вцепилась в его ворот и сердито звала нас своим ещё неразборчивым языком. На повороте Максим остановился и дождался нас.

Другие книги доступны в библиотеке moreknig.org.