Книга Смерть в его глазах, страница 162 – Ульяна Соболева

Через три недели анализ подтвердил: тело из холодильного блока принадлежало Захарскому. Его убили вскоре после сеансов, вероятно, чтобы убрать свидетеля; точного исполнителя расследование ещё не установило. Громов тоже был мёртв, оба дела оставались открытыми, а их записи лежали у внешней группы.

Через два месяца после карьерной ночи мой живот входил в комнату раньше меня. Девочка лежала головой вниз, вес набирала по нижней границе нормы, но стабильно. Врач разрешила больше ходить, запретила дальние поездки и предупредила, что роды могут начаться в любой момент ближайших недель.

Я больше не жила в больнице. Дети и я занимали крыло дома Стефана, Максим — отдельный небольшой дом за садом. В тот вечер я сама прошла к нему по дорожке, медленно, с тростью и рукой под тяжёлым животом. Охранник комиссии видел, куда я иду; телефон и тревожная кнопка оставались при мне.

Максим открыл после первого звонка. На нём были тёмные брюки и рубашка без кобуры. Увидев меня, он отступил, освобождая проход, но не протянул руки.

— Что случилось?

— Ничего, — ответила я вслух. Голос прозвучал хрипло, зато целиком. — Я пришла не потому, что кто-то ранен.

Его лицо изменилось: после недель записок и упражнений мужчина наконец услышал голос жены.

— Можно закрыть дверь? — спросил он.

— Можно.

Я сняла пальто сама и села на диван, устраивая под спиной подушку. Максим принёс воду в тёмной чашке с отколотым краем — той самой, о которой говорил в первую ночь. Я провела пальцем по сколу.

— Нашли в вещах из дома, — объяснил он. — Марк сказал, что выбрасывать нельзя, потому что тогда я опять решу, будто чашку придумал.

— Марк умнее нас обоих.

Максим поставил рядом телефон и сел в кресло напротив. Между нами оставалось расстояние, которое раньше он уничтожил бы одним движением.

— Врач запретила нагрузку и секс до родов, — сказала я. — Но не запретила мне прийти к мужу.

Максим сжал подлокотник.

— Не подходи, если пришла доказать, что не боишься.

— Я ничего не доказываю. Я боюсь. И хочу тебя.

Я встала, подошла и положила его ладонь на свою талию выше повязки. Он не сжал пальцы, пока я сама не накрыла их своими. По телу прошла дрожь: половина меня тянулась ближе, другая помнила замки. Я не отпустила.

— Поцелуй меня, — попросила я.

— Уверена?

— Сейчас — да. Дальше слушай меня.

Он коснулся губ осторожно, почти целомудренно. Я притянула ближе, почувствовала знакомый вкус и остановила, когда дыхание стало слишком быстрым. Максим отступил сразу, всмотрелся в моё лицо, дождался кивка. Потом поцеловал меня за ухом, провёл ладонью по спине и опустился на колени перед животом.

Девочка толкнула его в щёку. Максим закрыл глаза, но не сочинил воспоминание о других беременностях. Только приложил губы к ткани платья и спросил:

— Можно?

Я направила его руки выше повязки. Максим целовал шею, плечо, каждый раз ждал, пока я сама потяну его ближе. Под платьем его ладонь грела спину; ниже он не пошёл. Удовольствие поднялось тихо, без боли. Я держала пальцы на его вороте, слышала собственное дыхание и не увидела за закрытыми веками ни одной белой стены.

После я лежала на боку, окружённая подушками, а Максим сидел на полу рядом. Я переплела наши пальцы; он не сжал их сильнее. За окном горел свет в доме детей: Яков, вероятно, спорил со Стефаном, Тая заряжала телефон, Марк укладывал зайца в кровать. Я поправила подушку под тяжёлым животом и вытянула босую ступню на край дивана.