Книга Смерть в его глазах, страница 163 – Ульяна Соболева

— Завтра я вернусь к детям, — сказала я. — Сегодня останусь до утра. Не считай одно продолжением другого.

— Я понял.

— Нет, — хрипло усмехнулась я. — Ты только учишься понимать.

Максим коснулся губами моих пальцев.

— Тогда завтра начну с кофе у твоего крыльца. Если откроешь.

Телефон лежал возле моей ладони, дверь оставалась незапертой. За окном в доме детей погас один свет и тут же загорелся другой — Марк опять пошёл искать воду. Где-то хлопнула дверь, и Тая потребовала не шуметь. Максим принёс вторую подушку, подложил мне под лодыжку и вернулся на пол. Мы не уснули сразу; слушали, как затихает дом, и держались за руки, пока часы на кухне не пробили полночь.

Эпилог

Год спустя утро началось в четыре часа — с детского плача и удара ладони о стену. Я проснулась прежде, чем монитор успел передать второй звук. Максим сидел на краю кровати в соседней комнате, тяжело дышал и смотрел на собственные пальцы, будто видел их впервые.

Мы всё ещё сохраняли две спальни. Иногда засыпали вместе, иногда расходились после поцелуя, а в особенно трудные ночи открывали соединяющую дверь и оставляли свет в коридоре. Одна общая подушка не могла вместить всё, что случилось с нами, зато полоска света под дверью иногда могла удержать утро.

На тумбе Максима лежал сложенный вчетверо лист, исписанный его рукой. Он включил лампу, прочитал дату, адрес и имена детей. Потом посмотрел на три фотографии: мы у роддома, Стефан на крыльце, Яков рядом с ним в центре хранения документов.

— Какой сегодня день? — спросил он. Голос оставался хриплым после сна, но уже не звучал приказом.

Я назвала дату и добавила:

— Прошёл год с той ночи в карьере. Младшая плачет в своей комнате. Марк спит через стену, если сейчас не решит присоединиться. Тая наверху, Яков обещал приехать к завтраку после дежурства.

Максим провёл большим пальцем по сгибу листа. Бумага успела размякнуть от сотен таких пробуждений. Внизу он сам когда-то написал: «Если не уверен — разбуди Дарину. Не хватай её. Сначала назови себя».

— Мне снилась белая комната, — сказал он. — Захарский говорил, что дом построен для ловушки. Я проснулся и не понял, было ли возвращение сюда частью сеанса.

— Посмотри на меня, — сказала я. — Где ты?

— В нашей спальне. За стеной дочь требует соску. Марк бросил зайца у моей двери, Тая снова не выключила свет наверху. — Он помолчал. — А ты стоишь у порога и не боишься разбудить меня голосом.

— Ещё я могу позвонить врачу, — добавил он. — Но сначала надо взять дочь. Она уже сердится.

Плач стал требовательнее. Максим надел рубашку и остановился у двери.

— Я возьму её. Ты идёшь со мной?

— Через минуту.

Наша младшая дочь сидела в кроватке, вцепившись обеими руками в прутья, и возмущённо всхлипывала. Ей было уже несколько месяцев, она научилась сама садиться, но пока не умела тихо переживать исчезновение соски. Максим поднял её уверенно, поддерживая спину. Дверь оставил открытой.

Дочь схватила его за ворот и замолчала. После рождения врачи несколько дней наблюдали её дыхание и вес, затем отпустили домой. Она появилась почти в срок, маленькой, но здоровой; регулярные осмотры пока не находили последствий той короткой гипоксии. Я всё равно считала вдохи, когда она спала слишком тихо.

Роды начались спустя несколько недель после моего вечернего визита к Максиму. На этот раз мы приехали в госпиталь по обычной дороге, с заранее собранной сумкой, акушерской картой и тремя детьми, которых Стефан тщетно пытался уложить спать. Яков проверял маршрут, Тая отслеживала интервалы между схватками, Марк предлагал зайца в качестве обезболивания.