Книга Смерть в его глазах, страница 166 – Ульяна Соболева

Я показала на дверь: ехать. Потом удержала его руку ещё секунду и отпустила. Максим отправил школе фотографию Таи, позвал второго взрослого и уехал.

Таю нашли в лаборатории. Учитель задержал группу из-за разбитой колбы, а разряженный телефон лежал в рюкзаке. Когда дочь позвонила, голос у меня ещё не вернулся.

— Мам, я не пропала, — быстро сказала она. — Я должна была предупредить через учителя. Я знаю. Не ругай водителя, он всё сделал правильно.

Я постучала по столу два раза — наш знак «слышу». Тая заговорила о разбитой колбе, сердито и торопливо, а я держалась за её живой голос. Страх ещё пытался открыть передо мной школьный коридор, полный крови. В комнате пахло остывшими блинами и детским кремом. Я смотрела на спящую малышку и ждала, пока эти запахи станут сильнее воображения.

Максим вернулся вместе с ней. Тая влетела первой, швырнула разряженный телефон на стол и уткнулась мне в плечо. За её спиной Максим поставил воду и сел на пол, прислонившись к стене. Ждал, пока я сама найду голос.

— Спасибо.

— Тая нашлась сама. Я только приехал.

— Ты вернулся вместе с ней.

Он понял, за что я благодарю. Накрыл ладонью нос и на секунду зажмурился, будто эта простая фраза ударила сильнее приговора. Тая отстранилась и тут же перешла в наступление — иначе она не умела возвращаться из страха.

— Водитель не виноват. Учительница забрала нас убирать стекло, а зарядку я оставила дома. Можете наказать меня без семейного совета из двенадцати вооружённых мужчин?

— Телефон будешь заряжать вечером, — сказал Максим. — И сообщать взрослому, если меняется выход.

— Это всё?

— Ещё вытрешь мокрое пятно с рукава матери.

Тая посмотрела на пятно, которое оставила мокрой щекой, и фыркнула. В дверях уже стоял Марк. Он услышал только слово «пропала», поэтому принёс лист с её портретом: огромные голубые глаза, волосы дыбом и подпись «НАШЛАСЬ» красным фломастером.

— Я хотел расклеить, — объяснил он. — Но Яков сказал, что сначала надо спросить маму.

Телефон Максима завибрировал. На связи был Яков — злой, сонный, готовый ехать через весь город, хотя Тая стояла перед нами. Она выхватила трубку и заорала, что жива. Из динамика донеслось такое ругательство, что Марк восхищённо открыл рот.

Шум вернулся в дом сразу, без разрешения. И вместе с ним мой голос — сначала выдох, потом хриплый смех. Максим не стал вслушиваться в него, как врач. Просто сел рядом с детьми и приклеил рисунок Марка на холодильник.

Вечером дом снова стал шумным. Марк строил на ковре карьер из кубиков, обрушил его на бумаги Максима и объявил спасательной машиной деревянного жирафа. Тая делала уроки, громко обвиняя химию в личной ненависти. Яков спорил со Стефаном о повреждённом файле. Младшая ползла между всеми и пыталась съесть угол карты.

Максим сидел на полу рядом с ней и заполнял объяснение для комиссии. Он не просил меня прочитать или смягчить. Когда дочь потянулась к бумаге, поднял лист выше и продолжил писать одной рукой. Картина была почти мирной, если не замечать охрану у ворот, шрамы и папку с признаниями на столе. Я замечала всё — и всё равно чувствовала себя дома.

Ночью мы разошлись по своим комнатам. Я уложила младшую, проверила Марка, напомнила Тае поставить телефон на зарядку и написала Якову, чтобы не работал после полуночи. Он ответил фотографией Максима, заснувшего над комиссионным отчётом, и подписью: «Сам ему скажи».