Книга Смерть в его глазах, страница 65 – Ульяна Соболева

Мужчина с пробитой ладонью всё ещё пытался говорить так, будто комната принадлежала ему. Фельдшер уже опустился перед Яковом, а мой боец перерезал наручники, не сдвигая опухшую кисть.

— Вы мешаете врачу, — сказал я людям Лиса. — Оружие оставить. Документы не трогать. За дверь.

Охранник дёрнулся к кобуре. Я снял с него пистолет, разрядил и положил магазин на стол. Никого не ударил. Двое моих людей развели остальных по разным сторонам коридора, а сами остались у открытой двери. В комнате не было больше ни одного закрытого угла и ни одной руки без свидетеля.

Яков сидел избитый, но не сломанный. Тёмные волосы прилипли ко лбу, на скуле наливался синяк. Фельдшер задал ему три вопроса о времени и месте. Ответы были верными. Зрачки пока реагировали одинаково, но свет заставил его зажмуриться, а при повороте головы к горлу подкатила тошнота.

— Подозрение на закрытую черепно-мозговую травму, — сказал фельдшер. — Кисть и рёбра смотрю здесь, потом без задержек в лазарет. Если зрачки разойдутся, усилится тошнота или он начнёт путать слова — уезжаем немедленно.

Он наложил одну шину на кисть, проверил чувствительность пальцев и осмотрел рёбра, не позволяя Якову вставать. Когда подросток отказался от укола, фельдшер показал ампулу и дал прочесть название. Обычное обезболивающее, без седативного эффекта. Яков согласился. За дверью каталка ударилась колесом о порог.

— Решил лично закончить работу? — спросил Яков, глядя только на меня.

— Если бы решил, ты бы уже не разговаривал.

— Вот она, отцовская нежность. Дарина явно преувеличивала твои достоинства.

Его голос дрожал от боли, но каждое слово было заточено. Фельдшер остался у его плеча, следил за пульсом и ждал, пока освободят дорогу. У нас было несколько минут. Не больше.

— Что ты успел увидеть в лаборатории?

Он коротко рассмеялся и тут же поморщился.

— Ты выгнал их, чтобы продолжить тот же допрос без свидетелей?

— Назови файл.

— Назови детей.

Вопрос полоснул неожиданно.

— Что?

— Своих детей, Максим. Назови их. Якову около семнадцати, Тае тринадцать, Марку пять. А дочь, которую Дарина носит шестой месяц, ещё не успела получить имя. Кто боится темноты, кто ненавидит молоко, кто ждал тебя каждую ночь, пока мать придумывала для нас очередную ложь? Ты требуешь от меня имена сообщников, а сам не хочешь помнить людей, которых предал.

Я подошёл вплотную, но коснулся только края стола. Фельдшер не убрал руку с плеча Якова.

— Не впутывай их.

— Это ты их впутал, когда надел форму Лиса.

— Я не выбирал, что помнить.

— Но выбирал, кого бить.

Я увидел, как Яков прижал к животу кисть в шине, и отступил на полшага. Ярость ещё требовала заставить его замолчать. Только теперь между нами стоял врач, а за дверью ждала каталка. Мне пришлось выбирать, слышать ли сына или заглушить его старой привычкой к насилию.

— Ты вошёл в защищённый сектор по чужому пропуску, — произнёс я. — Информация о лаборатории не могла появиться из воздуха. Карина? Стефан? Кто ещё работает с тобой?

— Может, сначала спросишь, что я там нашёл?

— Я видел повреждённый накопитель. Там ничего нет.

— Там есть ты.

Я замер. Яков вытер кровь с губы тыльной стороной здоровой руки и посмотрел на красный след так, будто это было ещё одно доказательство против меня.

— Дозы седативных. Лишение сна. Многочасовые допросы. Сеансы Захарского, на которых он показывал тебе настоящие кадры с ложными подписями. Отдельно — коррекция после каждой встречи с Дариной и после каждого раза, когда ты смотрел на меня и не мог сделать то, что тебе приказали. Громов записывал, сколько секунд тебе требуется, чтобы снова принять версию Лиса.