Книга Зимние Боги и Змеи, страница 165 – Венди Хейсс

Я фыркнул.

— Твоя самоуверенность раздражает.

Я не знал, правда ли её тянуло ко мне этим больным образом или она всё ещё заманивала меня в своё зло.

Она заёрзала, её тело скользнуло по моему.

— Вижу. Ты очень раздражён.

Я крепко схватил её за бёдра, и она едва заметно вздрогнула. Сделал ей больно? Отодвинул её настолько, насколько позволяла теснота, и вытянул шею, пытаясь снять напряжение. Я тоже умел заставить её чувствовать себя неловко.

— Почему тебе нужно было гнаться за этими людьми сегодня ночью?

Она вздохнула и прекратила дразнить меня руками.

— Из злости. Я злопамятная.

Снова этот обманчивый тон.

— Лжёшь.

— Это тайна.

— Тайна Исийорда или тайна Вашего Высочества?

Она тихо рассмеялась.

— Ненавижу, когда ты называешь меня так. Или принцессой. Ты звучишь как мой отец. Такой злой.

— Хорошо знать.

— Не наслаждайся этим слишком сильно.

— Постараюсь, — я старался. Не должен был. Это должно было быть легко, но я старался.

— Если хотел подобраться ближе и потрогать мою грудь, мог просто сказать. Я бы позволила.

— Спи, дикое чудовище, — сказал я, прижимая шутницу крепче и надеясь, что она заткнётся со своими шутками раньше, чем действительно заставит меня рассмеяться.

Её голова снова поднялась, как бутон весной. Чёрная роза. Красивая.

— Уже не язычница, а чудовище?

— Что заставит твой рот замолчать хотя бы на одну благословенную минуту?

— Многое. Еда, ч…

Я накрыл ей рот рукой, и она впилась зубами в мою плоть, заставляя меня простонать от боли.

— Рука в их число не входит, мудак.

— Предпочла бы, чтобы я сунул тебе член, лиса?

Она зевнула и снова уткнулась лицом мне в грудь.

— Может, в другой раз. Эта лиса слишком устала для такой тяжёлой работы.

Вот тогда я улыбнулся. Все её шутки мелькнули в памяти, и я, как дурак, ухмыльнулся, позволяя себе молча попасться на её поддразнивания.

— Не держи меня так крепко, — сонно прошептала она.

— Почему? — в панике спросил я, убирая руки. — Я делаю тебе больно?

— Нет. Я чувствую себя запертой… как в клетке… будто не могу бежать, — её мягкий голос дрогнул на последнем слове. Она глубоко вдохнула, и вдох превратился в зевок. — Ещё раз предложишь отдать за меня жизнь, я оторву тебе яйца и скормлю их тебе.

Бежать от чего? От меня?

Я почувствовал, как её хватка ослабла. Она уснула.

Смотрел на её мирный облик, такой спокойный и хрупкий. Я бы боялся прикоснуться к ней, не то что ударить, как те, кто оставил на ней метки. Она была спящей грозой, тяжело потрескивающей под тонкой поверхностью ненависти и страдания. В ней было страшно много всего. Страшно было представить, что случится, когда всё это однажды хлынет на нас дождём.

Я осмелился провести рукой по её шёлковым чёрным волосам и вниз, к бледному лицу. Мягкая и холодная, как свежий прохладный шёлк. Как лучи луны на поверхности воды в самую ясную ночь. Пальцы сами обвели контур её глаз, бровь, переносицу и затем рот. Такая человеческая. Такая манящая.

Заворожённый, я коснулся шрама на её щеке, и она едва заметно вздрогнула во сне. Как она получила этот?

Она видела сны, дышала, кровоточила, болела, лгала и шутила, как любой человек. Боги, как же она шутила. Боги, как же ей было больно и как страшно она кровоточила. Неужели это и есть ибрис? Женщина, которую я держал, дрожала от холода, невыносимого для её кожи, как и для кожи любого обычного человека. Неужели это правда была она? Боги, какой опасной она была. И разве не мы сделали её опасной? Разве не слишком многие причинили ей боль?