Книга Панцирная пехота, страница 100 – Денис Громов

Она не стала документом.

Её не утверждали, не печатали и не рассылали - она так и осталась общей тетрадью в клеёнчатой обложке, которую я возил с собой в вещмешке.

Но из неё потом вышло два наставления и одна инструкция, и это, я думаю, всё, чего можно было ждать.

И первым пунктом я написал не про мины.

«1. Тот, кто будет это разбирать, не будет сапёром.

Сапёры демобилизуются первыми - они старших возрастов.

Разбирать будут мальчишки семнадцати лет, которых призовут в сорок шестом и которые войны не видели.

Писать надо для них».

А вторым - то, что мне сказал Верещак у водокачки, про слово «чисто».

Третьим - то, что я понял на чердаке польской школы.

«3. Тот, кто ставил, - такой же человек, как ты. У него так же не выходит с левой руки в тесноте, он так же торопится к вечеру и так же делает четвёртое крепление, потому что его учили делать четыре.

Ищи не хитрость. Ищи усталость».

* * *

Двадцать восьмого февраля пришло письмо от Астахова.

Короткое, в полстраницы, и написанное явно на ходу.

«Ковалёв, тетрадь получил, читал. Верните графу "основание" на место - вы её на последних страницах бросили.

По существу: у меня в феврале два случая, похожие на ваши. Оба - сдвоенное исполнение, один аккуратный, второй грубый. Прилагаю выписки.

Считаю вашу мысль про обучение преемника обоснованной. Прошу продолжать.

Отдельно. С мая я перевожусь. Куда - сообщу позже. Тетрадь присылайте на новый адрес, я вам его дам.

Астахов».

К письму были приложены две выписки - по одной странице каждая, с описанием объектов в полосе другого фронта.

Я прочитал их дважды и почувствовал то, что чувствовал в сентябре сорок третьего, когда Северцев привёз мне перевод с водокачки.

Не страх и не азарт.

Облегчение.

Потому что полтора года я был единственным человеком, который в это верил, и всё это время держал в голове неприятную возможность, что придумал себе противника от одиночества.

А теперь у меня в руках лежали две выписки, сделанные чужой рукой на чужом фронте.

Я подшил их в тетрадь и против каждой в графе «основание» написал: «выписка подполковника Астахова, приложение к письму от 20.02.45».

И на следующей строчке приписал для себя:

«Их теперь двое. Значит, и после войны их будет двое.

А может, и больше - мы не знаем, скольких он выучил».

В марте сорок пятого я в первый раз за войну увидел, как немцы уходят по-настоящему.

Не отходят, огрызаясь и минируя за собой, а именно уходят - бросая всё, что не унести, и не имея ни времени, ни людей на то, чтобы за собой прибрать.

Это было видно по объектам.

Мосты рвали наспех, одним зарядом вместо трёх. Дороги перекапывали в одном месте вместо пяти. Здания не минировали вовсе.

Гольцман, разбиравший февральские и мартовские донесения, вывел из этого целую записку, где было сказано: интенсивность минирования в полосе фронта за два месяца снизилась вчетверо, характер работ упростился, признаки индивидуального почерка исчезли.

Я эту записку прочитал и не согласился.

— Товарищ капитан, а вы уверены, что исчезли? - усомнился я.

Гольцман снял очки.

— Ковалёв, я считал по донесениям, - не принял он возражения. - За январь - двести с лишним случаев, из них с признаками - одиннадцать. За март - сорок восемь случаев, с признаками ни одного.