Книга Панцирная пехота, страница 29 – Денис Громов

Он опустился обратно и отложил гимнастёрку.

— Взвод у тебя, - произнес я. - И останется у тебя, я обратно не приду.

— Дык это ж...

— Ткаченко, слушай. Порядок, который мы завели, ты через месяц упростишь.

Он вскинулся.

— Не упрощу! - вскинулся он.

— Упростишь. Не со зла, - я сел на землю напротив. - Ты его не придумывал, значит, ты не знаешь, зачем в нём каждая мелочь. И когда тебе станет некогда, ты выкинешь то, что покажется лишним.

— А чего покажется лишним?

— Счёт вслух, - обронил я. - Он всегда первым кажется лишним. Потому что люди и так знают, кто где, и потому что вслух считать неудобно и голос садится.

Ткаченко подумал.

— А зачем он тогда нужен? - не понял Ткаченко.

— Затем, что на третьей минуте ты перестанешь знать, кто где, - пояснил я.

Он молчал.

— И вот тебе просьба, - прибавил я. - Не как командиру, а по-человечески. Когда решишь его выкинуть - сперва попробуй один заход без него и засеки время.

— И всё?

— И всё, - подтвердил я. - Больше ничего не прошу.

Ткаченко поднял гимнастёрку, повертел её и положил обратно.

— Товарищ старший сержант, а можно я спрошу?

— Спрашивай.

— Вы почему обратно не приходите? - не отставал он. - Взвод же вас ждёт.

Я поглядел на него.

Он спрашивал искренне - на лице у него не было ни укора, ни жалости.

— Потому что Гурьянов прав, - признал я. - Я вам сейчас нужен не как командир.

— А как же тогда?

— Как тот, кто строит. Чего строить - пока не знаю, узнаю на месте.

* * *

Снялись в ночь на восемнадцатое.

Колонна вышла из леса под Карачевом в час пятнадцать и до рассвета шла на запад с погашенными огнями.

Я сидел в кузове второй машины, между ящиками, и глядел, как в темноте проползают деревни.

Их было не разглядеть - только угадывались по запаху. Горелым пахло на подъезде к каждой.

К утру рассвело, и я увидел то, к чему за лето не привык и не привыкну никогда.

Деревни стояли трубами.

Я это уже видел под Орлом, и на дороге к Брянску, и теперь снова - то же самое, только гуще. Мы шли по местам, где немец простоял два года и уходил в этом августе, не торопясь, с толком.

Трубы, ямы, натоптанные тропинки, дым из-под земли.

На третьем часу пути колонна встала - впереди чинили мост, и к машинам сразу подошли бабы.

Они несли варёную картошку в тряпицах и меняли её на что придётся: на соль, на махорку, на нитки.

К нашему борту подошла одна, лет тридцати, в мужском пиджаке, подпоясанном верёвкой.

— Соль есть, сынки? - окликнула она.

— Нету соли, мать, - отозвался Гладышев. - Была, да вышла.

— А спички найдутся? - не отставала она.

— Спички дам, - откликнулся Гладышев.

Он полез в карман, достал коробок, отсыпал половину в подставленную ладонь и половину оставил себе.

Баба сунула ему в руки узелок с картошкой, и он взял, потому что не взять было нельзя.

— Мать, - окликнул Ткаченко. - А немец давно ушёл?

— В августе, - отозвалась она. - Двадцатого числа.

— И как уходил?

Она подумала.

— Тихо уходил, - припомнила она. - Мы думали, они жечь станут, у нас соседи говорили, что в Городище всё пожгли. А эти не жгли.

— Совсем не жгли?

— Совсем. Только колодец засыпали, а больше ничего. Мы уж радовались.

Я перегнулся через борт.

— Мать. А колодец у вас один был?

Она подняла на меня глаза.

— Один, - подтвердила она. - Он у нас на всю деревню один, ещё дедами копанный.