Книга Панцирная пехота, страница 43 – Денис Громов

Его вытащили метрах в двухстах ниже по течению, и он полчаса не мог говорить, а потом сказал.

Первая волна зацепилась.

Не вся. Из двадцати двух лодок батальона до того берега дошли одиннадцать. Из четырёхсот человек первого рейса на правый берег вышли около ста семидесяти, и из них примерно тридцать были ранены.

Они взяли урез в двух местах и поднялись на средний ярус в одном.

И держались.

— Кто там старший? - спросил Гурьянов.

Пловец сидел на песке, завёрнутый в три шинели, и его трясло так, что стучали зубы.

— Капитан Севрюк, - доложил он. - Живой, ранен в руку, командует.

— А Луконин?

Пловец помотал головой.

— Не знаю, - помотал он головой. - Первый батальон левее нас, метров на четыреста. Мы с ними не сошлись.

Гурьянов повернулся ко мне.

— Ковалёв, слушай сюда.

— Слушаю, товарищ майор.

— Вторым рейсом пойдёшь первым, - скомандовал он и больше не говоря ни слова ушел.

* * *

Перед вторым рейсом Гурьянов подошёл ко мне сам.

Он был мокрый насквозь, небритый третьи сутки, и от него пахло смолой.

— Ковалёв, погоди.

— Слушаю вас.

— Ты ночью на воду выходил.

Я молчал.

— Кто разрешил?

— Никто, товарищ майор.

— Ляшко тебе запретил.

— Так точно.

Гурьянов помолчал.

— Сколько вытащили?

— Одиннадцать. Живых пятеро, с последним.

Он поглядел на реку, над которой уже начинало сереть.

— Значит, так, - обронил он. - Официально: я тебе за самовольство объявляю выговор. Устно. Ляшко я скажу, что вопрос закрыт.

— Есть выговор, товарищ майор.

— А неофициально...

Он замолчал и минуты полторы глядел на воду.

— Я им вчера в яме дал слово, что подбирать будут, - выговорил он наконец. - Дал слово девяти командирам, и они его своим людям передали. А организовать это я не мог, потому что у меня все лодки под второй рейс, и я это знал, когда обещал.

Он поглядел на меня.

— Так что ты нынче ночью не за себя работал. Ты за меня работал, - добавил он, а затем посмотрел на меня таким взглядом, что у меня сердце кольнуло.

В мое время о таких людях говорили «Дединсайд» или по нашему «Мертв внутри».

Вот именно такой взгляд у него и был.

* * *

Мы пошли в шесть утра, в темноте перед рассветом.

Одиннадцать лодок и два плота из бочек - всё, что осталось на батальон.

Я сидел на носу третьей лодки и вычерпывал воду каской, потому что лодку мы законопатили в спешке и она текла.

И вот тут я вспомнил того немолодого бойца из ямы под брезентом.

«Как на воду сядешь - гляди не на тот берег, а в лодку. На тот берег глядеть - с ума сойдёшь. Он же не приближается».

Он не приближался.

Мы гребли, и гребли восемь человек, и лодка шла, и это было слышно по звуку воды под носом. А берег стоял на месте.

Я вычерпывал.

Каска входила в воду на дне, зачерпывала литра полтора и выливалась за борт, и я делал это, наверное, раз двести, и это было единственное, что удерживало меня от того, чтоб поднять голову.

Ракету повесили на середине.

Я поднял голову, потому что не поднять было невозможно.

Берег был в трёхстах метрах.

Он стоял стеной - чёрной, мокрой, отвесной, - и по всей его высоте не было видно ни одного человека, ни одной вспышки, ничего.

А внизу, у самой воды, лежали лодки.

Не плыли - лежали. Штук пять или шесть, выброшенные на урез, перевёрнутые, и рядом с ними что-то темнело на песке.

— Не глядеть! - заорал старшина роты с кормы, перекрывая всё. - Не глядеть, я сказал! Грести!