Книга Панцирная пехота, страница 5 – Денис Громов

— И что с того, товарищ капитан?

— Ковалёв, вы вообще понимаете, куда вы приехали?

— В штурмовую бригаду, товарищ капитан.

— В штурмовую бригаду, - согласился врач. - А знаете, сколько весит выкладка штурмовика?

Я не знал и сказал об этом.

Капитан загнул палец.

— Нагрудник - три шестьсот. Автомат с боекомплектом - шесть. Гранаты - четыре, а бывает и шесть. Заряд - от восьми до двенадцати, смотря какой. Плюс лопата, ножницы, кошка, шнур, фляжка и всё то, что человек по дурости берёт с собой сверх положенного.

Он разогнул пальцы.

— Двадцать пять - тридцать килограммов. Постоянно, а не на переходе. И с этим надо бежать четыреста метров, прыгать через ров и лезть в окно на высоте двух метров.

— Понял вас, товарищ капитан.

— Ничего вы не поняли, - он отодвинул карточку. - У вас это половина собственного веса. У Луконина, для сравнения, треть. Разница не в том, что ему легче. Разница в том, что вы через восемь минут упадёте, а он через сорок.

Я стоял.

Он поглядел на меня и вздохнул.

— Ограниченно годен, - подытожил он. - Я вам так и напишу. А дальше решать не мне, и, честно скажу, я вам не завидую.

Из палатки медпункта я вышел с карточкой, на которой стояло «ограниченно годен», и с полным пониманием, что это конец.

* * *

Я стоял перед палаткой минут пять.

Есть такое состояние, которое я в первой жизни знал по служебным разбирательствам, а тут узнал заново: когда решение уже принято не тобой, и сделать ничего нельзя, и от этого наступает странная лёгкость.

Я сел на ящик у медпункта и стал думать, что буду делать, когда меня отправят обратно.

И понял, что мне некуда возвращаться.

Двести тридцать пятый уходил на переформирование. Панкратов оставался при штабе. Прохоров уехал к Северцеву. Гурьев принял мой взвод. Прокудин, ливенские, Тагир - все они были при деле, и место моё там было занято.

А тут меня не хотели.

— Не сиди на железе.

Я поднял голову.

Надо мной стоял тот самый капитан медслужбы. Он вышел покурить и держал папиросу в кулаке, по фронтовой привычке, хотя стояло утро и прятать огонёк было не от кого.

— Простыну, что ли?

— Не простынешь, - он затянулся. - А привычка дурная. Ты потом на морозе так сядешь.

Он поглядел на карточку у меня в руках.

— Ты, старший сержант, вот чего не думай, - успокоил он. - «Ограниченно годен» - это не приговор, это моя подпись под моими цифрами. Я тебе взвесил и померил, а решать будет Гурьянов, и он на мои бумаги плюёт с высокой колокольни.

— И часто плюёт?

— Через раз, - усмехнулся врач. - Он у меня в июле одного взял, у которого одна почка. Я на него рапорт написал, а он мне ответил, что человек с одной почкой прошёл полосу за семь двадцать, а я за сколько?

Он усмехнулся и бросил папиросу.

— Так что ты не хорони себя раньше времени. Ты полосу пройди.

— Я её не пройду, товарищ капитан.

— Знаю, - не стал спорить капитан. - Ни один новый её с первого раза не проходит. Тут вопрос не в том, пройдёшь ты или нет. Тут вопрос в том, как ты будешь не проходить, - добавил он, и смерив меня слегка насмешливым взглядом, вернулся в палатку.

* * *

Решал майор Гурьянов.

Он вызвал меня в тот же день, после обеда, и я нашёл его не в землянке, а на пне у входа, где он сидел и чистил ППШ.

Комбат был высокий, сухой, лет тридцати пяти, с бритой головой и длинным белым шрамом через всю левую кисть. Я потом узнал, что это не осколок, а собственная лопата.