Книга Панцирная пехота, страница 59 – Денис Громов

Совершенно неуместная, тихая и очень тёплая.

— Он жив?

— Жив и здоров, - подтвердил подполковник. - Служит там же. Мне про вас, собственно, он и написал, когда узнал, что я еду на этот участок.

Он поглядел на реку.

— Ковалёв, я вам сейчас задам один вопрос, а вы отвечайте не спеша.

— Слушаю, товарищ подполковник.

— Вот вы за лето написали две бумаги, и обе оказались дельные. Скажите мне: почему их писать больше некому?

Я подумал.

Долго - минуты три, и Астахов не торопил.

— Потому что тот, кто может написать, не имеет времени, - выговорил я наконец. - А у кого есть время, тот не был на объекте.

— Что ещё?

— И потому, что писать нечем и некогда. У нас в батальоне бумага - это дефицит, товарищ подполковник. Мне в июне первые двадцать листов подарил капитан Северцев из своего запаса. До этого я чертил на обёртке от концентрата.

Астахов молчал.

— И ещё, - прибавил я. - Ежели человек напишет, как оно было на самом деле, - у него будут неприятности. Потому что «как было на самом деле» почти всегда означает, что кто-то работал неправильно.

— Например, у кого?

— Например, у командира батальона, - обронил я. - Или сам пишущий.

Подполковник повернулся ко мне.

— Вы про себя?

— Про себя, товарищ подполковник. Я в июле написал, что человек погиб по моей вине, потому что я прошёл полосу вчетверо быстрее нормы.

— И что вам за это было?

— Ничего мне за это не было.

— Вот именно, - заключил Астахов. - И это, Ковалёв, хуже всего.

Он поднялся и отряхнул шинель.

— Значит, так. Я тут пробуду четверо суток и уеду. За эти четверо суток вы мне соберёте всё, что у вас есть.

— Что именно, товарищ подполковник?

— Всё, - повторил он. - Записки, тетрадь, черновики, цифры. Хоть на обёртке от концентрата.

Он застегнул шинель.

— И вот ещё что. Я вас не хвалить приехал.

— Я понимаю.

— Не понимаешь, - покачал он головой. - Я приехал потому, что за сентябрь по трём фронтам при форсировании рек инженерные части потеряли столько людей, что цифру мне запретили называть вслух.

Он поглядел на меня.

— И половина этих потерь - не от огня. Половина - от того, что люди не умели того, чему их никто не учил.

Он пошёл по траншее и обернулся:

— Так что собирайте. Мне нужна не ваша храбрость, Ковалёв. Мне нужны ваши семь уступов и наклонные колья.

Собирал я двое суток.

Собирать оказалось нечего.

То есть в голове было много, а на бумаге - почти ничего: тетрадь с двадцатью пятью пунктами «чего делать нельзя», двенадцать страниц про склон и обрывки записей на всём, что подворачивалось под руку.

И я сел писать заново.

Писал в блиндаже, при коптилке из снарядной гильзы, по ночам, потому что днём работал со всеми.

Ткаченко приносил мне кипяток и сидел рядом.

— Товарищ старший сержант, а можно вопрос?

— Спрашивай.

— Вы вот пишете, а сами через месяц уедете.

Я поднял голову.

— С чего ты взял, что уеду?

— Дык весь батальон говорит, - пожал плечами Ткаченко. - Говорят, вас в штаб бригады забирают.

— Забирают, верно.

— Ну вот.

Он помолчал, глядя на коптилку.

— И чего нам с этого?

Вопрос был правильный, и я на него в тот момент ответить не смог.

Потому что от моих двенадцати страниц конкретному Ткаченко, конкретному Гладышеву и конкретному Кузьмину не было ровным счётом ничего.

Бумага работает медленно. Она уходит наверх, где её читают, потом её переписывают казённым языком, потом печатают, потом рассылают, и через три месяца она возвращается вниз - уже без фамилий и без половины смысла.