Книга Панцирная пехота, страница 58 – Денис Громов

Он остановился.

— А через месяц ты будешь чужой. И тогда все твои бумаги будут писаться по чужим словам, а не по своим глазам.

Я подумал.

— Товарищ майор, а что вы предлагаете?

— Просись, чтоб тебя оставили на довольствии в батальоне.

— Это как?

— А так. Числишься при штабе бригады, а живёшь и кормишься у меня, - Гурьянов сел обратно. - И на объекты ходишь не как проверяющий, а как человек, который сам полезет.

Он поглядел на меня.

— Разница, Ковалёв, в одну строчку в приказе. А по существу - во всём.

Я потом много раз вспоминал этот разговор.

Потому что в нём Гурьянов, сам того не заметив, объяснил мне вещь, которую я в первой жизни знал по своей работе и совершенно забыл.

Человек, который проверяет, и человек, который делает, - это разные люди. И как только ты перестал делать, тебе перестают говорить правду. Не из вредности, а потому что ты уже с другой стороны стола.

Я это записал в тетрадь в тот же вечер.

Пятнадцатым пунктом, там, где шло «чего делать нельзя»:

«15. Нельзя проверять то, чего ты сам не делаешь. Тебе станут врать, и врать будут вежливо, а ты не заметишь».

Седьмого октября на плацдарм приехал человек из инженерного управления фронта.

Не приехал - приплыл, ночью, на понтоне, вместе с досками и катушками провода.

Его фамилия была Астахов, он был подполковник, ему было под пятьдесят, и он был первым человеком за два месяца, который выслушал меня и не удивился.

Он нашёл меня сам.

Пришёл в траншею среднего яруса, где мы в тот час крепили плетнём осыпающуюся стенку, спросил, кто Ковалёв, и сел на бруствер, не глядя, чистое там место или нет.

— Работайте, работайте, - велел он, увидев, что я поднимаюсь. - Я погляжу.

Он просидел на бруствере минут сорок.

Смотрел, как мы крепим стенку, как режем лозу, как двое таскают глину, и один раз спросил, почему мы вбиваем колья с наклоном.

— Чтоб при осадке они не выходили, товарищ подполковник. Прямой кол глина выдавливает за неделю.

— За неделю, - повторил он и что-то отметил в блокноте. - А наклонный?

— Наклонный держит месяца полтора. Дальше не проверял, мы тут четвёртые сутки.

Астахов усмехнулся.

— Полтора месяца вы откуда взяли, ежели четвёртые сутки?

Вот тут я на секунду замер.

Потому что взял я это из первой жизни - из опыта установки анкеров в грунт, который к сорок третьему году не имел ни малейшего отношения.

— Прикинул, товарищ подполковник, - выговорил я. - По тому, как оседает.

Он поглядел на меня поверх блокнота.

И ничего не спросил.

Он вообще, я потом заметил, задавал вопросы только про дело и никогда про человека, - и это, наверное, единственная причина, по которой наш с ним разговор состоялся.

— Ковалёв, - произнес он часа через полтора, когда мы кончили стенку и сели передохнуть. - Я прочёл вашу записку про склон.

Я промолчал.

— И записку про указания по производству работ, июльскую. Тоже вашу.

Я повернулся к нему.

— Товарищ подполковник, там нет моей фамилии.

— Там нет, - согласился Астахов. - А в сопроводительном письме есть. Капитан Северцев из тринадцатой армии писал сопроводительное от руки и фамилию указал.

Он захлопнул блокнот.

— Он, между прочим, в сентябре получил майора.

Я сидел на бруствере немецкой траншеи, над Днепром, на четвёртые сутки после переправы, и почему-то самым сильным чувством в тот момент была радость за Северцева.