Книга Крот Курской дуги, страница 104 – Денис Громов

А на самом деле, он сделал очень много…

* * *

Мы искали до половины четвёртого.

Мы нашли их в пятнадцать сорок, и когда я понял, где они лежат, я сел на скате, посреди белого дня, под возможным огнём, и минуты две ничего не делал.

Полез первым Гурьев.

Полез не потому, что я велел, я как раз собирался лезть сам, а потому, что он оказался ближе.

Он сполз в воронку по осыпающемуся краю, встал на четвереньки и начал щупать дно.

Мы лежали втроём наверху и глядели.

— Иваныч, — окликнул я. — Ты по кругу иди. От края к середине.

— Знаю, — донеслось снизу. — Не учи учёного.

Он работал минуты четыре.

Потом остановился.

— Ковалёв, тут земля другая.

— Чем другая?

— А вот чем, — он говорил ровно, слишком ровно, и я по этой ровности всё понял. — По краям осыпь свежая, рыхлая. А посередине слежавшаяся. Будто её сюда не взрывом набросало, а она тут лежала.

Я закрыл глаза.

— Иваныч, замри и не щупай больше.

— Дык я и не двигаюсь, я на коленках стою.

— И не щупай больше. Совсем не щупай. Лежи и жди меня.

Я сполз в воронку и лёг рядом с ним.

Земля посередине и правда была другая — плотная, серая, с прослойкой глины, которой в осыпи быть не могло.

Я снял верхний слой руками. По щепотке.

На глубине в ладонь пальцы нащупали брезент.

Не корпус — брезент. Мешок, обшитый по краю, с прошитыми ручками, набитый чем-то тяжёлым и плотным.

И от мешка вбок уходил провод.

Они лежали в наших собственных воронках.

В свежих. В тех, которые оставила наша артиллерия, когда в одиннадцать утра «подавляла огневые» на этом скате.

Немцы не могли их туда положить — воронок ещё не было.

Значит, они положили заряды заранее. Глубоко. Под теми точками, куда — по всем правилам, по всей артиллерийской науке — обязательно ляжет наша подготовка, потому что это единственные складки, где может стоять пулемёт.

Артиллерия отработала гребень, вскрыла грунт, сбросила сверху землю — и вывела заряды на боевую глубину.

Наша артиллерия. Своими руками. Установила немецкое минное поле.

Мы вынимали их четыре часа.

Восемь мешков, по восемь воронок, и в каждом мешке было столько, что от танка осталась бы только башня.

Гурьев работал со мной вторым номером, и на третьем мешке у него стали дрожать руки — не от страха, а от того, что он четыре часа держал их на весу.

— Иваныч, отдохни.

— Не.

— Отдохни, я говорю. Десять минут.

— Ковалёв, — он сел на край воронки и сунул руки под мышки, чтоб унять. — Ты вот скажи. Мы сейчас восемь штук вынули. А ежели б не вынули?

— Прошли бы танки и встали.

— Все двенадцать?

— Первые три. Остальные бы попятились.

Гурьев поглядел на скат — на длинный ровный скат, по которому через час должны были пойти наши.

— А ежели б мы по-старому работали? — спросил он. — Как в мае?

— По-старому мы бы четыре тарелки сняли и доложили, что чисто.

— За сколько?

— За час. Может, за сорок минут.

— И были бы молодцы, — обронил Иваныч.

— И были бы молодцы.

Он вытащил руки из-под мышек и поглядел на них.

— Слышь, Ковалёв. Я в мае так и работал. Всю весну.

— Знаю.

— И докладывал, что чисто.

— Иваныч.

— Да я не про то, — отмахнулся он. — Я не каюсь, чего уж теперь. Я про другое.

Он поднялся, разминая пальцы.

— Я про то, что я, стало быть, всю весну ходил по чистому полю. И оно всю весну было чистое. А могло и не быть.