Книга Крот Курской дуги, страница 102 – Денис Громов

И мы делали проход за сорок минут вместо шести часов.

Прокудин с ливенскими вернулись к нам на вторые сутки, к вечеру.

Пришли пешком, все трое, злые и грязные, и Фрол с порога заявил:

— Четырнадцать штук, товарищ командир отделения! За баней у Митрохиных четырнадцать!

— Каких?

— Дык ихних, немецких. Прыгучие эти, с усиками.

— На картофельном поле?

— Не на поле, — вклинился Прокудин. — На тропке. На той самой, по которой они к полю ходят. Аккурат по тропке и стояли, через восемь шагов.

Он сел на землю и стал разматывать обмотку.

— Товарищ командир отделения, а я вот чего понять не могу. Товарищ командир отделения, а зачем?

— Что зачем?

— Ну зачем он их туда положил? — Печник поднял голову. — Там же нет никого. Там деревня в десять дворов, там ни дороги, ни моста, ни станции. Там бабы за картошкой ходят, вот и всё.

Я молчал.

— Он же не воевал этим, — продолжал Прокудин. — Он этим ничего не выиграл. Он просто на тропку положил, по которой бабы ходят.

— Он не про баб думал.

— А про кого?

— Про то, что тут кто-то будет ходить, — произнес я. — Ему без разницы кто.

Прокудин домотал обмотку и долго молчал.

— Не по-людски, — заключил он наконец. — Вот всё, что он делает, — оно умное. Оно, товарищ командир отделения, до того умное, что я перед ним прямо шапку снимаю. А это — не по-людски.

* * *

За первые сутки батальон открыл одиннадцать проходов и не потерял ни одного человека.

Ни одного.

Панкратов на вторые сутки утром подошёл к Бабичеву и доложил:

— Товарищ лейтенант, разрешите доложить. За сутки потерь нет.

Бабичев поглядел на него.

— Я знаю, старшина.

— Я на всякий случай, — обронил Панкратов. — Вдруг вы не заметили.

Бабичев ничего не ответил.

Но я видел его лицо, и оно у него было такое, будто он сейчас заплачет.

А потом мы вышли на немецкое.

Это случилось семнадцатого, к востоку от одной деревни, названия которой я не назову, потому что от деревни осталось три сарая и щит с надписью готическими буквами.

Немецкая оборона тут стояла с зимы.

Полгода. Полгода работы неторопливых, обстоятельных, никем не подгоняемых людей.

Мы приехали в полдень, и Бабичев показал на скат.

— Проход. Двенадцать метров. К шестнадцати ноль-ноль.

— Ширина двенадцать? — переспросил я.

— Танки пойдут.

Я поглядел на скат.

Скат был длинный, метров четыреста, ровный, как стол, и просматривался с гребня насквозь.

— Товарищ лейтенант. Днём тут работать нельзя.

— Знаю.

— Нас положат на первой сотне.

— Знаю, Ковалёв.

Он повернулся ко мне, и я увидел, что он не спал столько же, сколько я.

— Артиллерия отработала гребень в одиннадцать, — произнес он. — По донесениям, огневые подавлены. Пойдёте под дымами.

— А ежели не подавлены?

— Тогда, — отозвался лейтенант. — Тогда сработает дым.

Дым сработал.

Наполовину.

Первые сто пятьдесят метров мы прошли в белой мутной каше, где не было видно вытянутой руки, и это оказалось хуже, чем под огнём: щуп щупом, а глаз в дыму не работает совсем, и приходилось идти вслепую в двойном смысле.

Потом ветер сдвинул завесу, и по нам ударил миномёт.

Мы залегли и лежали двадцать минут в неглубокой ложбинке.

Одного из новых убило. Прокудина зацепило в бок — не тяжело, вскользь, он потом сам себе замотал и не пошёл в тыл.

— Гаврилыч, в санбат.

— Не пойду.

— Иван Гаврилыч, это приказ.