Книга Крот Курской дуги, страница 100 – Денис Громов

Петя я тебя очень прошу пиши хоть строчку. Хоть одну строчку. Нам не надо длинного. Напиши только что живой и мы будем знать.

Ещё пишу тебе тайно от мамы. Мама ночью встаёт и сидит у окна. Она думает что я сплю а я не сплю. Она сидит и ничего не делает просто сидит. Один раз я встала и спросила мама ты чего. А она сказала иди спи.

Петя пиши пожалуйста.

Твоя сестра Анна Ковалёва».

Я сидел в кузове, среди ящиков, с этим листком в руках.

За два с половиной месяца в этой жизни я успел привыкнуть ко многому.

К телу, которое было не моё. К фамилии, на которую отзывался. К девятнадцати годам, к обмоткам, к тому, что меня называют Петькой.

Я даже к фотографии в кармане привык — она была для меня просто картинкой, деталью обстановки, доказательством легенды.

А тут была живая девчонка пятнадцати лет, которая работала на прополке и не спала ночами, потому что мать сидела у окна.

И у этой девчонки был брат.

А брата не было.

Брат погиб — я не знаю когда. Возможно четырнадцатого июня утром, во время того обстрела, — и вместо него в его теле сидел тридцатичетырёхлетний мужик из другого времени, и этот мужик собирался сейчас взять чужую ручку и написать чужой матери, что он живой.

Я просидел час.

Потом достал бумагу.

«Здравствуйте мама и Нюра.

Живой. Здоров. Кормят хорошо.

Служу в сапёрных частях, дело моё спокойное, в атаки не ходим.

Нюра ты маму береги. Скажи ей чтобы у окна не сидела, я это дело не люблю.

Писать буду теперь чаще, раньше не мог.

Ваш Петя».

Про то, что я тут не в первый раз соврал и не в последний, я тогда не думал.

Я думал только о том, что женщина в селе Каменка перестанет сидеть у окна и не более.

* * *

Утром я показал письмо Прохорову.

Не Нюрино — своё.

— Миша, погляди. Складно?

Он прочёл и вернул.

— Складно, товарищ командир отделения. Только коротко очень.

— Коротко и надо.

— Дык они ж ждут, — он поправил очки. — Мне мамка пишет: сынок, ты пиши длиннее, я твоё письмо читаю три раза и всё одно быстро кончается.

Я поглядел на листок.

Потом взял ручку и приписал внизу ещё три строчки — про то, что у нас в отделении есть Иван Гаврилыч, который до войны был печником и который кладёт печи так, что хозяин потом двадцать лет не нахвалится.

Прохоров прочёл и кивнул.

— Вот теперь хорошо, — заключил он. — Теперь она будет знать, что вы там не один.

* * *

Четырнадцатого вечером ко мне пришёл Тагир.

Пришёл сам, чего за ним отродясь не водилось, встал в двух шагах и стоял, покамест я не поднял голову.

— Юсупов, ты чего? Случилось чего?

Он помолчал секунд десять — как всегда.

— Письмо, — обронил он и протянул мне сложенный листок.

— Тебе написать?

— Да.

Я взял бумагу и карандаш.

— Кому писать будем?

— Матери.

Я послюнил карандаш и разгладил лист на колене.

Тагир поглядел куда-то поверх меня и молчал минуты полторы.

— Пиши: жив, — велел он наконец.

Я написал.

— Дальше?

— Всё.

— Тагир, ну хоть три слова напиши. Ей же читать нечего.

Он подумал.

— Пиши: жив, здоров, кормят.

Я написал и это.

— Дальше?

— Всё, — повторил он твёрдо.

Я поглядел на листок, где стояло четыре слова.

— Юсупов, а можно я от себя припишу?

Тагир насторожился.

— Что?

— Что ты у меня самый сильный в отделении и что без тебя мы бы половину работы не сделали.

Он думал долго — секунд двадцать.