Книга Крот Курской дуги, страница 39 – Денис Громов

— Стало быть, в нём вода есть.

— Есть, поди.

— Дык это ж… — Витюха завозился. — Это ж, ежели кто пить захочет, он к колодцу и пойдёт. Оно ж первое дело — к колодцу.

Панкратов повернул голову.

И посмотрел на него так, как смотрят на человека, который сам не понял, что сказал.

— Вот, — обронил старшина. — Вот, Витя. Ты это запомни, чего сказал, и мне вечером повтори.

* * *

Дорога шла через хутор насквозь — обыкновенная грунтовка, разбитая, с глубокими колеями, засохшими ещё с весны.

Ни одной воронки на ней не было.

Вот это меня и насторожило первым.

— Ерофей Ильич.

— М-м?

— Дорога целая.

— Вижу.

— Совсем целая. Ни воронки, ни перекопа, ни дерева не свалено.

— Вижу, говорю.

— Немец тут стоял?

— Стоял. До марта. Потом отошёл, и отошёл сам, без боя. Их правее оттеснили, вот они и снялись.

— Отошёл сам, — повторил я. — И дорогу за собой не разбил.

Панкратов достал бинокль — старый, трофейный, с треснувшим левым окуляром, замотанным изолентой и долго водил им вдоль улицы.

Потом молча передал мне.

Я начал смотреть.

Крапива вдоль дороги стояла густой стеной и по ней было видно всё, что нужно: там, где ходили, она примята и переломана, там, где не ходили, — стояла нетронутая.

Ходили немного. Тремя цепочками.

Все три начинались от края хутора — оттуда, где мы сейчас лежали. Все три уходили в улицу.

Первая доходила почти до колодца.

Вторая обрывалась заметно раньше.

Третья — совсем близко, метрах в тридцати от околицы.

И в конце каждой цепочки крапива была не просто примята. Она была выбита кругом — широким, серым, будто на неё сверху положили большую тарелку и придавили.

Я опустил бинокль.

— Три группы, — произнес я и тяжело вздохнул. — Три подрыва. И все три на дороге.

— Ну, — отозвался Панкратов.

— Ерофей Ильич. А почему они всё ближе?

Старшина не ответил.

Я снова поднял бинокль и стал смотреть на самое дальнее пятно — то, что у колодца.

Там, в крапиве, лежало что-то серое.

Я подкрутил окуляр.

Их было двое. Один на спине, второй ничком, метрах в четырёх друг от друга.

Их не забрали, потому что забирать было некому: пойти за ними означало послать четвёртую группу, а четвёртой группы у Бабичева не было.

Гриша подполз слева и тоже стал смотреть — не в бинокль, просто так, щурясь и вытягивая шею.

Потом тронул меня за локоть.

— Петь, дай бинокль, — прошептал он.

Сначала я не хотел этого делать, но потом все же отдал бинокль Грише.

Несколько секунд он просто смотрел, а затем спросил:

— А чего это они головами в одну сторону лежат?

Я взял у него бинокль обратно и понял, что мальчишка, который час назад спрашивал, малярийный ли комар, только что увидел то, чего не увидели ни я, ни старшина.

Писал я до темноты, а потом ещё при огарке, в лощинке, прикрывая свет пилоткой.

Обёртка от пшёнки к тому времени истрепалась и стала мягкой, как тряпка. Я исписал её с двух сторон, потом выпросил у Гриши обёртку от его концентрата и исписал ещё и её.

Вышло четырнадцать крестиков с номерами, восемьдесят шагов по колее, труба третьего двора с пометкой «подправлена», колодец, штокмина у крыльца с пометкой «на смотрящего» и шестьдесят четвёртый шаг — обведённый трижды, так что бумага под ним протёрлась.

— Петь, — окликнул Гриша, устраиваясь рядом. — А ты чего пишешь-то?