Книга Крот Курской дуги, страница 40 – Денис Громов

— Всё подряд пишу, чего за трое суток нашли.

— А зачем? Ты ж и так помнишь, — удивленно спросил он.

— Помню, — согласился я. — А завтра меня к этой дороге не подпустят, и помнить будет некому.

Он подумал.

— Петь.

— А?

— А ежели тебя того… — Он замялся. — Ну, ежели с тобой чего? Ты бумажку-то куда денешь?

Я перестал писать и посмотрел на него.

Мальчишка сидел, обхватив колени, и глядел на меня без всякого страха — с обыкновенным деловым интересом, будто спрашивал, кому передать ложку.

— Тебе отдам, — ответил я.

— Дык я ж не разберу, что тут накорябано.

— Разберёшь. Иди сюда, я тебе объясню.

И я ему объяснил.

Все четырнадцать номеров, привязку от трубы, восемьдесят шагов и шестьдесят четвёртый — обведённый трижды.

Он слушал, шевеля губами, и два раза переспросил.

* * *

Хутор мы оставили той же ночью.

Ушли за гребень, выставили на околице пост — Хлыстова, потому что он сам вызвался, а больше потому, что ему после Сашки Черных надо было чем-то занять руки и голову.

— Витя, ты не спи там.

— Не буду.

— Ты правда не спи. Ты, ежели заснёшь, к дороге во сне пойдёшь.

— Ковалёв, — обронил он устало. — Я нынче не засну и завтра не засну. Ты за меня не бойся, ты за себя бойся.

Бабичев приехал в четыре утра, верхом, без седла, на батальонной кобыле.

Он слез, обошёл нас кругом, будто пересчитывая, и только потом спросил:

— Все четверо?

— Все четверо, товарищ лейтенант.

Он выдохнул — коротко, сквозь зубы, — и сел на бревно.

Мы стояли и молчали. Он сидел и тоже молчал, глядя себе под ноги, минуты полторы.

— Докладывай, — велел он наконец.

Я доложил.

Он выслушал, ни разу не перебив. Посмотрел на мою обёртку, повертел, задал два вопроса — про глубину и про длину — и уехал обратно, не сказав ни слова ни в похвалу, ни в укор.

Уже с коня обернулся:

— Ковалёв. Бумажку эту никому не давай, покамест я не вернусь.

В десять приехал Зотов.

Он слез с подводы, дошёл до гребня, минут пять глядел на хутор в бинокль. Потом развернулся и молча пошёл прямо на меня.

Я успел подумать, что сейчас будет.

Комбат остановился в шаге и взял меня за плечи. Пальцы у него были толстые и очень сильные, как у человека, всю жизнь работавшего руками.

— Пятнадцать шагов?

— Так точно, товарищ майор.

— Ты померил чем?

— Каблуком. По звуку.

— По звуку, — повторил Зотов.

Он отпустил меня, отошёл на два шага и вдруг сел на траву. Грузно, тяжело, как садится человек, у которого разом отказали колени.

— Первого числа, — проговорил он куда-то в сторону. — Сто восемнадцатый гаубичный. Ночью, колонной, потому что днём тут авиация ходит. Я ихнему командиру в среду по телефону докладывал, что дорога вот-вот будет. Он мне говорит: «Точно будет?» А я ему: «Точно, товарищ подполковник, мои сапёры дорогу открывают».

Он снял фуражку и провёл ладонью по мокрым белым вискам.

— Я эту дорогу три недели требовал. Я Бабичеву за неё глотку рвал, я его в понедельник при всём батальоне выпорол. Я на семерых людей похоронные подписал — и всё требовал.

Никто ничего не сказал. Панкратов стоял, глядя себе под ноги, и мял в руках пилотку.

— Ковалёв, — позвал комбат, не поднимая головы. — Тебе сколько лет?

— Девятнадцать.

— Ага. Девятнадцать, — хмыкнул майор.

Он посидел ещё немного, потом упёрся ладонями в колени и встал. Надел фуражку — и снова стал прежним.