Книга Последняя станция — море, страница 104 – Алисия Роуден

Андрей стоял у двери архива. Он всё это время молчал, и Вера чувствовала его присутствие почти физически — как чувствуют человека, который хочет что-то сказать, но понимает, что любое слово может оказаться неправильным.

— Пап, — позвала она.

Он подошёл к столу.

— Если камера хранит память первого свидетеля, почему система ждала именно нас?

— Я не знаю.

— Ты всегда отвечаешь так, когда знаешь больше, чем говоришь.

Андрей опустил глаза.

— Раньше я действительно знал больше. Но здесь память не работает как обычная память. Иногда ты помнишь поступок, но не причину. Иногда помнишь лицо, но не можешь вспомнить, кого видел. А иногда система забирает не воспоминание, а связь между двумя воспоминаниями. Ты помнишь, что произошло, но не понимаешь, почему это было важно.

— И ты считаешь, что это объясняет всё?

— Нет. Я считаю, что это объясняет, почему я не могу дать тебе ответ, которого у меня самого нет.

Костя повернулся к нему.

— Ты обещал, что вернёшься.

Андрей побледнел. На секунду Вера увидела в нём не взрослого мужчину, не железнодорожного инженера, который провёл годы в невозможном месте, а обычного отца, застигнутого вопросом, на который нельзя ответить без боли.

— Да, — сказал он. — Обещал.

— И не вернулся.

— Не вернулся.

— Почему?

Андрей долго молчал.

— Потому что решил, что могу исправить всё сам. И потому что боялся, что, если вернусь без вас, потеряю вас окончательно.

— А мы всё равно потерялись, — сказал Костя.

— Да.

Ни один из них не попытался смягчить это слово.

Вера снова посмотрела на экран. Она устала от дверей, за которыми её ждало прошлое. Устала от людей, которые знали часть правды и считали, что имеют право выдавать её порциями. Но усталость ничего не меняла. Впереди оставалась камера, и теперь она знала, что за ней находится не просто запись.

Там было начало.

— Открываем, — сказала она.

Андрей положил ладонь на панель.

— Вера, есть одна вещь.

— Только не говори, что я должна быть осторожна.

— Ты должна быть готова к тому, что увидишь не то, что ожидаешь.

— Это уже почти одно и то же.

— Нет. Если запись принадлежит первому свидетелю, она не обязана показывать события так, как они происходили на самом деле. Она покажет их так, как свидетель их запомнил. Это разные вещи.

— Значит, мы увидим чужую версию.

— Мы увидим правду, которую кто-то смог вынести.

Вера кивнула.

— Тогда пусть это будет хотя бы чья-то правда.

Андрей нажал на панель.

В глубине стены что-то щёлкнуло. Не громко — скорее так, будто за стеной сдвинули маленький металлический рычаг. По периметру двери пробежала тонкая синяя линия. Свет погас, затем загорелся снова, но уже не белым, а тускло-жёлтым, как в старых вагонах, которые давно сняли с маршрутов.

Дверь разошлась.

За ней не оказалось ни комнаты, ни коридора.

Там была железнодорожная платформа.

Вера шагнула первой и сразу почувствовала холод. Воздух пах мокрым камнем, машинным маслом и чем-то сладковатым, знакомым с детства. Она не могла вспомнить, где встречала этот запах, но от него внезапно защемило в груди.

Костя остановился рядом.

— Мы где?

— В камере, — ответил Андрей.

— Это не камера.

— Здесь это слово означает не помещение. А то, что удерживает изображение.

Платформа тянулась в обе стороны. Над ней висели старые лампы в металлических кожухах. На стене не было ни названия станции, ни расписания. Только часы с неподвижными стрелками и табличка, на которой значилось: