Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 85 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Вот же рёва-корова, — сказал я.

Мария взбрыкнула.

— Чё это я корова?

— То есть с рёвой ты не споришь?

Пока она думала, что ответить, я её поцеловал. Потом уложил на постель, осторожно, и моя рука пошла под сорочку. Тут Мария меня остановила, перевернула на спину и оказалась сверху.

— Я скучала по нашей игре, — сказала она. — И сегодня твоя покорная Великая княгиня отблагодарит тебя за то, что ты привёл ей под руку земли Большой Орды и победил давнего врага Руси.

Она посмотрела мне в глаза, хитро, как смотрела в Кремле, когда затевала что-нибудь такое, и стала спускаться ниже.

Я дотянулся до свечи и затушил её пальцами.

Утром первый, кого я увидел, вылез из-под телеги, дошёл до ручья и лёг в него лицом.

Солнце уже стояло над лесом, а у костров ещё лежали вповалку, и десятники ходили между спящими и будили сапогом. Котлы с вечера никто не мыл, и кашевары ругались на всю поляну.

Выступили только к обеду. До вечера прошли вёрст семь, и то потому, что Ратмир гнал колонну.

Мне же было всё равно. Вчера было хорошо, и отдых пришёлся всем по душе. Люди восемь месяцев были в походе и отдыхали они не так уж и часто.

Ратмир ехал во главе курмышских с синим глазом. Фингал за ночь сполз к скуле и по краю начал желтеть. Новый дворянин Великого князя ехал с поднятой головой, а курмышские косились на него с почтением и с ухмылками сразу. Каждый, кто проезжал мимо, снимал шапку и говорил: «Здрав будь, Ратмир Олегович», и ему это нравилось.

На другой день вышли затемно.

Ещё из лагеря, на рассвете, я отправил в Александрийск двух всадников налегке, с устной вестью отцу: вернулся, вечером буду в Кремле. К полудню они должны были быть дома.

Мария с Ближней сотней ушла вперёд ещё раньше. Встречать воеводу Великая княгиня должна была у Кремля, рядом с сыном, а въезжать в город в одной колонне с ним ей было не по чину.

Дорога от Коломны к Москве шла через сёла, и в каждом селе нас уже ждали. У околиц стояли бабы с детьми, мужики снимали шапки, в двух сёлах священники вышли на дорогу с крестом.

Москву я увидел с холма за Яузой после полудня. Белые стены Кремля на горе и посад вокруг них — серый от крыш и зелёный от огородов.

Потом ударил колокол, один, на посадской церкви у дороги. Его подхватил второй, с другого конца посада, а через минуту звонили все, и в Кремле ударили большие, так что гул пошёл по земле, и лошади запрядали ушами. На мосту через Яузу нас ждало духовенство с посадских церквей, человек двадцать, с крестами и хоругвями. Курмышские по моей команде спешились и пошли мимо них пешком, с непокрытыми головами. Я слез тоже и шёл, пока их не миновали.

Дальше по улице было не проехать.

Народ стоял стеной от забора до забора и сидел на воротах. Кричали «Строганов!» и «Орду побили!», одна баба в синем платке бежала рядом с моим гнедым и голосила, чтобы я вернул ей сына. Чей он и где лёг, под Сараем или на реке, я не знал. Таких у меня было тысяча сто восемьдесят, и вёз я их в списке. Я придержал коня, но её уже оттёрли к забору.

Я ехал, кивал, поднимал правую руку до плеча и думал, что ничего не меняется.

После Казани было то же самое, и после Суры тоже были кресты на мосту и бабы на заборах. А через день в палате сядут бояре и начнут делить добычу и считать, кому сколько сабель записано, и про бабу в синем платке там не вспомнят.