Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 121 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Владыко, — сказал я, — когда он приедет, дай мне знать.

— Всенепременно.

— И ещё. Своим не давай ставить. Кривцову с Мышкиным. Рухнет.

Варлаам посмотрел на меня странно. Так на меня смотрели, когда я говорил, что руки надо мыть перед родами.

— С чего ты взял?

— Свод такой ширины на белом камне без железных связей не устоит. А железных связей у нас никто не делал.

Это было правдой, хотя и не всей. Он помолчал и кивнул.

— Подождём болонца, — сказал он и сложил руки на коленях. — Теперь к делу. Дочь.

— Дочь, — повторил я, уже прекрасно догадываясь о чём он хочет поговорить.

— Женишься на Олене?

— Нет, владыко, на Олене я не женюсь… и ты лучше меня понимаешь почему.

Варлаам промолчал, при этом давая понять, чтобы я озвучил свою мысль полностью.

И я сказал ему то, что мог сказать вслух — что есть Мария, что Олена, мать Арины, кузнецова дочь из Александрийска, и брак боярина с ней Дума не простит, а Думе я сегодня и так дал повод посмеяться.

— Хочу записать её Строгановой, как Анфису, мою старшую, она тоже вне брака родилась.

Варлаам потёр переносицу.

— Второй раз проще, дорога протоптана. — напомнил он мне про Анфису, и поднял палец. — В греческом требнике есть чин. Молитва на усыновление, по которой человек принимает дитя себе в дщерь перед алтарём, и Церковь это признаёт. Совершу сам, в домовой церкви, без огласки и без звона. В книгу запишем: Арина, дочь боярина Дмитрия Григорьева сына Строганова. Мать Олена Артёмова дочь. Вдовой или девицей писать не станем, оставим как есть.

— А наследство?

— Как у дочери. Приданое, что дашь. На род права нет, но его и у Анфисы нет, и у Ани, что от жены. Так у всех дочерей. Но опять же духовную грамоту никто не отменял.

— Согласен, — кивнул я.

— Не спеши соглашаться, — он сложил руки на животе. — Блуд есть блуд, сыне, и вторая дочь от него. Епитимья. Сорок дней поста, сухоядением, по сто поклонов на день, без причастия до Рождества. И вклад на новый собор. Пятьсот рублей.

— Владыко, ты в кабинете сидел, когда мне долг откладывали. Ты лучше всех в Москве знаешь, сколько у меня денег.

— Знаю.

— Тогда зачем называешь пятьсот?

— Чтобы было с чего торговаться, — сказал он без улыбки.

— Великий князь сегодня отдал мне медведей на Вычегде. Медведи серебром не платят.

Варлаам хмыкнул.

Торговаться я умел, и козырь у меня был. Стекло на торгу шло по цене серебра, а мне оно обходилось в песок, золу, дрова и работу Никиты.

— Серебра нет. Есть стекло. Оконницы в свинце, прозрачные, на все окна нового собора, сколько их у мастера выйдет. Это тысячи на полторы по торгу, если ты не забыл почём стекло. И сто рублей серебром через год.

— Стекло в собор, — повторил Варлаам. — Хорошо. И на палаты митрополичьи.

— Нет.

— На школу тогда. При Чудовом монастыре, окна там на север, детям темно читать.

— На школу дам.

— Поклоны…

— Пятьдесят, владыко. У меня плечи после дыбы. Сто поклонов в день я не выстою.

— Поклоны не сбавлю, — сказал он. — Сто. Можешь не до земли. Пост сбавлю, для недужного: сорок дней без мяса и вина, сухоядения не спрошу. До Рождества к причастию не подходи.

— Сговорились.

Он перекрестил меня.

Я уже взялся за дверь, когда он сказал мне в спину.

— Царский совет Великой княгине подсказал я. Думу переименовать и бояр выдавливать по одному, годами. А ты бы рубил под корень. Может считаешь, что неправильно сие. Но мнится мне, что этот путь будет лучше.

— Не могу сказать, что я рад этому. Время идёт, а мы топчемся на месте.

— Чем дальше ты от Кремля, тем тише здесь будут о тебе говорить. — Он кивнул на дверь. — И Великую княгиню не вини. Она сына бережёт, а сын теперь князь, и ей между вами стоять.

— Я не виню.

— Винишь. По лицу вижу, я тебя двенадцать лет знаю. Ступай, сыне.

Я поклонился и вышел.

На Соборной площади было пусто, Дума разошлась по подворьям.

Я остановился и посмотрел на собор. Белый камень потемнел за полтораста лет, и брёвна у северной стены стояли так, как стоят костыли у старика, который ещё не упал. Через два года его разберут, если болонец доедет раньше, чем Кривцов с Мышкиным возьмутся за него.