Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 103 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Не выдержишь, — сказал я.

— Выдержу.

— Инна, мы будем в седле от темна до темна. Слезать на четверть часа, менять коня и опять в седло. Спать по три часа… ты после первого дня сядешь на лёд и не встанешь, и мне придётся везти ещё и тебя.

Она открыла рот, потом закрыла.

— Фёдор? — предложила она.

Фёдор был крепче, но тоже не всадник. Он сидел в седле, как сидят люди, которые предпочли бы идти пешком. Да и там, в Казани, если дойдёт до ножа, Фёдор был нужен мне здоровым и с руками, которые не трясутся. После четырёх дней такой скачки трястись будет всё.

— Нет, — сказал я. — Дай мне кого-нибудь из твоих.

Фёдор оглянулся на своих учеников. Их было шестеро, они сгрудились у соседнего костра и слушали.

— Елизар, — сказал он. — Подойди.

Подошёл парень лет девятнадцати. Я его помнил. Он был из шестерых, что учились у Фёдора при Александрийске, из боярских детей. Род его когда-то сидел под Владимиром, а потом отец разорился и пропил вотчину. Тем не менее в седле он держался с детства.

— В седле сколько выдержишь? — спросил я.

— Сколько надо, Дмитрий Григорьевич?

— От темна до темна.

— Выдержу.

— Швы шить умеешь?

— Умею.

— Собирайся. Заводных возьмёшь из наших.

Он тут же побежал. Причём с улыбкой на лице, ведь у него появилась возможность проявить себя. А значит — возвыситься. Такие возможности нельзя упускать.

Мы съели каши прямо у кухни, стоя, из общего котла. Я велел всем набить сумки сухарями и салом на четыре дня. Овса заводным взяли столько, сколько могли увезти.

Спать в лагере я не остался. До полной темноты было ещё с час, а час… это примерно семь вёрст.

Первый день я запомнил плохо.

Помню лёд, ветер, который здесь дул не в лицо, а в спину, и это была единственная удача за весь день. Помню, как менял коней. Первую смену сделали через два часа. Вторую примерно также. Слезал, снимал седло, перекидывал на заводного, подтягивал подпругу, вскакивал. Эта смена занимала не больше четверти часа.

Ратмир ехал рядом и молчал. Но было видно, что дорога ему уже даётся нелегко. Тридцать девять лет исполнилось по осени. И если саблю в руке он держал крепко, то вот такая скачка давалась сложнее.

Ива ехала за мной. Вот на её лице усталости вообще видно не было. Словно она родилась в седле.

К вечеру у одного из курмышских лёг заводной конь.

Не упал, а именно лёг. Остановился, постоял, качнулся и опустился на колени, а потом на бок и тяжело задышал всхрапывая. Бока у него ходили так, что видно было каждое ребро.

Я слез. Посмотрел на глаза, на ноздри, на дёсны. Животину всё-таки загнали. За один день.

— Добей, — сказал я курмышскому.

Парень посмотрел на меня, потом на коня, и я увидел, что он не может.

Я вынул нож и сделал это сам. Одним движением, под челюсть. Конь дёрнулся и затих.

Ночевали в лощине на правом берегу, куда не доставал ветер. Костёр развели один, маленький, из сухого тальника. Овёс коням, сухарь с салом людям. Ива уснула сидя, прислонившись к моему плечу, ещё до того, как доела. Я не стал её тревожить.

Второй день был хуже первого.

Ветер переменился, пошёл с левого берега, и поднимал мелкий колючий снег, который сёк щёки. Лёд местами был присыпан и под снегом не видно, где наст, а где промоина. Пришлось сбавить ход. Пустили вперёд двоих с пешнями, как шли с войском, они долбили лёд через каждые полсотни шагов. Это спасало от промоин, но убивало время.