Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 34 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Дальше плохо помню, — сказал он. — Лежал и надо мной стоял один с копьём. — Он сделал паузу, и глаза стали влажными. Он хотел что-то сказать, но вместо этого просто добавил. — Потом его не стало, подоспели мои воины на выручку… и всё. Двоих напавших взяли живыми. И пока меня лекари лечили, Кара-Булат допрашивал их сам.

— Не стану говорить, как, — тут же сказал мурза, глядя в кружку, — но их участь в те часы была страшной.

Мне было интересно послушать местные расклады, как и понаблюдать за Яковом и Кара-Булатом… так сказать, увидеть собственными глазами как они уживаются.

Но вернёмся к покушению. Кара-Булат узнал, что убийц послали двое мурз. Один из рода Барын, звали его Байбек. Второй из рода Ширин, по имени Сафа. Оба сидели в городе, оба присягали, оба целовали Ивану крест, а точнее, оба клялись на Коране, что будут служить.

— Что им было надо? — спросил я.

— Торг, — скривился Кара-Булат, — невольничий. Оба рода на нём сидели сотни лет. Полон шёл через их руки, они брали с каждой головы. Ты закрыл торг, и они остались без средств к существованию. Земля у них была, но она кормит хуже, чем живой товар. И оба они, — он кивнул на Якова, — думали, что если наместника убьют, то Москва пришлёт другого, и с другим можно будет договориться. Или не пришлёт никого, и тогда…

— Тогда они бы сами, — закончил Яков. — Оба свояки, Байбек женат на сестре Сафы. Вместе бы и сели.

К утру, когда пленники были допрошены, Яков оклемался и, как только смог сесть в седло, повёл людей. Три сотни, свои и Кара-Булата.

— Стены брали с лестниц, — сказал Яков. — Байбек стоял в воротах с саблей, и я его лично застрелили из арбалета. Сафа заперся в доме и сидел, пока мы не подожгли крышу. Вышел и молил о пощаде и справедливом суде.

— И?

— Судили, — покачал головой Яков. Было видно, что это решение ему далось нелегко. Что-то эти мурзы сделали такое, что он прям источал ненависть. — Собрали людей на площади, при сейиде Мансуре, чтобы никто не сказал, что судили тайно. Если коротко, Сафу повесили, их дворы отписали в казну. Людей разобрали… кого в Москву, кого по деревням. Родню не тронули, кроме тех, кто держал оружие в тот день.

— Почему людей не тронули? — спросил я.

Он посмотрел на меня, и ответил, что пришлось проявить милосердие, чтобы другие местные рода не взбунтовались.

Я покачал головой, и Яков заметил моё настроение.

— Ты бы сделал так же? — спросил он.

— Нет, — не раздумывая сказал я. — Я бы сжёг оба двора, и показал каждому в Казани, что будет с теми, кто поднял на меня саблю. — Эти слова резали по гордости Якова, и тогда я решил сгладить углы. — Но не я наместник в Казани, а ты. И тебе здесь жить.

Яков подумал и кивнул.

Потом мы снова пошли париться, и через несколько часов вернулись в дом.

Стол в горнице был накрыт по-русски. Щи, пироги, осетрина, гусь, каша с бараниной, которую Зухра прислала со своего двора. Женщины ели отдельно, и Иву я видел только когда она вошла за чем-то и вышла, ни на кого не глядя. Марьям выглянула следом за ней в дверь и скрылась.

Пили за Казань. За Великого князя. За полугодовалого Василия Алексеевича Шуйского. И за быструю победу над Большой ордой.

Когда все разошлись, я ещё немного посидел в горнице. Спать не спалось. Слишком много было выпито и слишком много сказано, в голове крутилось много мыслей.