Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 61 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я долго не отвечал. Семен Данилович пошёл в отца… тут не поспоришь.

— Я сделал всё так, как планировал, — подумав сказал я. — И ты, и Алексей позже сами всё поймёте. Не сегодня, но поймёте.

Шуйский фыркнул. Холмский кивнул. Ответ его не устроил, я это видел, но спорить он не стал.

Мы въехали в лагерь, и я пошёл к шатру, но дойти до него не успел. По пути меня перехватил Ратмир, в руке у него была стрела, а под наконечником у неё был примотан пергамент.

Я аккуратно развернул послание.

И там было написано по-русски. Почерк был просто ужасным, некоторые буквы задом наперёд, «ять» через раз, и видно было, что писавший перо держал крайне редко.

«Боярину Строганову. Сегодня в ночь, как луна встанет над яром, приходи туда, откуда пущена стрела. Один или с малыми людьми. Я буду ждать, пока луна не пройдёт середину. Не придёшь, значит, не о чём говорить. Хасан».

Я сложил пергамент и убрал за пазуху.

Получалось, что пока обе армии смотрели друг на друга, кто-то из его людей обошёл лагерь и пустил стрелу.

— Кто ещё об этом знает? — спросил я Ратмира.

— Двое из казанских.

Я посмотрел на него.

— Расскажи.

Он рассказал следующее. Стрела прилетела, когда я был на переговорах. Её увидели двое казанских из бокового дозора, которые стояли на бугре на левом берегу.

Казанские спустились к стреле вытащили из снега и увидели пергамент. И один из них, тот, что постарше, размотал нитку.

— Читает по-нашему он плохо, но кое-что разобрал, — сказал Ратмир.

— Что они сделали?

— Замотали обратно, как было. Принесли мне. Сказали, что стрела для воеводы. Разумеется, я тоже размотал и всё прочёл. А после тебя стал ждать.

Я кивнул.

Мне стало очевидно, что теперь Кара-Булат тоже знает, содержание послания, а выводы сделать нетрудно. Хотя… сложно сказать. Вряд ли Кара-Булат может представить, что я пытался перетянуть Хасана на свою сторону. Если бы мне кто-то такое сказал, я скорее всего не поверил бы.

Я подумал, что делать.

— Ратмир, о послании никому. Ни Шуйскому, ни Ярославу. Стрелы этой не было. Понял?

— Понял.

— Полусотню к вечеру подготовь. Арбалеты, пистоли у кого есть. Проверь, чтобы ни на ком не было ничего блестящего. Кони в попонах, чтобы не фыркали.

Ратмир кивнул и ушёл, а я пошёл к Кара-Булату.

Мурза стоял отдельно от наших полков. Ближе к яру, там, где откос давал защиту от ветра, и его шатёр, круглый, войлочный, на степной лад, стоял в середине его лагеря, окружённый юртами его сотников. У входа стояли двое батыров. При виде меня один нырнул внутрь, доложить.

Кара-Булат вышел сам.

Посмотрел на меня, и я увидел по его глазам, что он ждал меня.

— Заходи, воевода, — сказал он.

Внутри было тепло. Жаровня посередине, ковры на полу и на стенах. Мурза сел, показал мне место напротив. Слуга внёс кумыс, поставил и вышел, и полог за ним опустился.

Мы остались одни.

— Твои люди, — начал я. — Двое из дозора. Они не проболтаются?

Кара-Булат помолчал.

— Я поговорил с ними лично, — сказал он. — Оба всё осознали и заверили меня в том, что ничего не видели. Я им верю, это люди из моего рода, я знаю их отцов. — Он сделал паузу. — Но одной клятвы мало, когда речь о таком. Поэтому я приставил к каждому доверенного человека и перевёл обоих в мою личную сотню. Теперь они всегда у меня на глазах, будут спать в моём кругу, есть из моего котла, и без моего слова из лагеря не выйдут. Если кто-то из них откроет рот, это будет последним, что он успеет сделать.