Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 65 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я прикинул.

— Слушай, — сказал я. — На днях я ударю. Не завтра. Послезавтра, может, на день позже, но скоро. Основной удар пойдёт по центру и по их правому крылу, по Шейху, вдоль реки. Туда я поставлю большую часть пушек, туда пойдут гуляй-города, и вся моя конница. На вашем, левом краю, гуляй-города тоже будут стрелять. — Надо было видеть его выражение лица в тот момент, но, когда я продолжил, Хасан успокоился. — Но стрелять либо холостыми, либо поверх голов. Ты сам объяснишь им это, как хочешь. Скажешь, что урус слаб на этом крыле, что Аллах отвёл. Что угодно.

Хасан кивал.

— А когда начнётся резня, — продолжил я, — когда Муртаза и Шейх увязнут в центре, когда они пошлют всё, что у них есть, вот тогда ты ударишь им в спину. Но не раньше. Если ударишь раньше, они успеют повернуться, и тогда тебя сомнут, а мне придётся спасать тебя вместо того, чтобы добивать их. — Я снова сделал паузу и прищурился. — Если не ударишь, я справлюсь и без тебя, и тогда ты мне будешь не нужен. И наши договоренности будут разорваны. Понял?

— Да, — ответил Хасан.

Немного подумав, он спросил.

— Как твои воины будут знать, кто есть кто? — спросил он. — В резне все на одно лицо. Твои увидят конных с саблями, идущих на них со спины Муртазы, и начнут стрелять.

Я об этом думал ещё в Александрийске.

— Белая тряпица, — сказал я. — На левой руке, выше локтя. Полоса шириной в ладонь, чтобы видно было и с седла, и издалека. У степняка на морозе руки и так обмотаны, никто не спросит. Обмотай каждого. И коней тоже. На лоб, под чёлку, чтобы с земли видно было, когда всадник наклонится.

— И этого хватит?

— Нет. Ещё бунчук. Когда ударишь, опусти бунчук. Совсем, до земли. Мои сотники будут знать, что конница с белым на левой руке, идущая без бунчука в спину Муртазе, наша. Я скажу им это в утро боя, не раньше, чтобы никто не проболтался за день. А у тебя пусть кричат по-русски. Одно слово, любое. «Москва». Пусть орут его во всё горло, пока рубят. Мои услышат.

Хасан помолчал.

— Москва, — повторил он. — Хорошо. Будут орать.

— И держи своих подальше от моих гуляй-городов. Кто полезет к гуляй-городам, того встретят картечью, и белая тряпица его не спасёт, потому что пушкарь в дыму тряпицы не разглядит.

— Понял.

Он посмотрел на низину.

— Теперь скажи мне ещё, — произнёс он, не поворачиваясь. — То, что ты говорил днём. Про крест. Про мечети. Про детей. Ты был серьёзен?

Я ждал этого вопроса.

— Нет, — ответил я. — Я сказал это специально.

Он повернулся, ожидая продолжения.

— Я специально упомянул крещение. При них, при всех, при их людях, которые это слышали и разнесут по стану ещё до утра. Теперь каждый ордынец знает, что урус требует креста. Что он хочет снести мечети и увезти детей. И каждый ордынец будет драться. Мне это и нужно. Мне нужен бой, а не сдача.

— А потом?

— А потом ты станешь жертвой.

Он молчал, не понимая, что это значит, и я объяснил.

— После победы, когда Муртаза и Шейх погибнут, а ты останешься, ты придёшь ко мне. При всех. Встанешь на колени и скажешь, мол, «я, Хасан, сын Ахмата, беру на себя крест. Один… за всех. Пусть урус крестит меня, а степи оставит её веру, её мечети и её детей». Я отвечу, хорошо. После чего ты крестишься. Один. Прилюдно. А всем остальным веру я сохраню, как и мечети. И тогда степь будет видеть в тебе человека, который взял на себя грех ради остальных. Ты станешь для них героем.