Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 10 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я понял, что их пытались брать живыми, поэтому и церемонились. Желай они их просто убить, то и пикнуть не успели бы.

Тем не менее продолжил слушать.

— Одному нос свернул, — мрачно подтвердил младший. — Только их пятеро… Заломали, руки скрутили и в рот тряпку, да волоком к лодке…

— И вот когда нас уже в лодку валили, — продолжил Куприян, — Толик рядом суетился. Помогал им, стало быть. А старшой их глянул на него этак… мельком… и кивнул кому-то. И Толика ножом под ребро. Два раза. Он и охнуть не успел. Камень ему на шею с верёвкой, и в воду…

У костра стало тихо.

— Стало быть, Толик вас туда и вывел, — сказал я. — Заодно и себя, дурака, под нож.

— Выходит так, боярин, — Куприян замялся.

Про себя же я подумал, что картинка складывается пока в одну сторону. Рыбак, пять лет вживавшийся в остров, свой для всех, знающий, кто когда идёт с работы… классический «спящий», как сказали бы в моём прошлом мире. Его вели долго, берегли, а когда он отработал своё — концы в воду. В самом буквальном смысле, с камнем на шее.

Оставалась надежда на Ждана. Если он там, в Строгановке, размотал хвосты — кто Толика поил, кто ему платил, — то, сложив его сыск с рассказом мастеров и с тем, что я вытрясу нынче из пленных, мы получим картину. А из картины, глядишь, всплывут и новые имена.

Когда я закончил с мастерами и отпустил их спать, ко мне подошла Ива. Подошла с чашкой в руках и сунула её мне.

— На, покушай.

Я отказываться не стал. Похлёбка была горячая, с копчённым мясом. И я только сейчас понял до чего голоден, и полчашки ушло в три глотка. Ива сидела рядом на бревне и ждала.

— Ты хорошо себя показала, сестра, — сказал я между глотками. — Тот лучник, первый… И беглеца сняла чисто, с такой оттяжки не всякий Семёнов ученик попадёт.

— Спасибо, — она приняла похвалу спокойно. И не удержалась, добавила. — От тебя последнее время похвалы не дождёшься.

Я посмотрел на неё. Устала, под глазами тени, коса растрепалась за день.

— Не дождёшься, говоришь… — я отставил чашку. — Ива, я тебе так скажу. Я понимаю, что ты ни в чём не виновата касательно парней, что вокруг тебя вьются. Ты их не манила, не обещала… всё это я знаю. Только проблем от этого меньше не становится. Один из-за тебя другому нос ломал, второй чуть не сгорел в конюшне…

— Я…

— Ива, — перебил я, и она закрыла рот. — Сейчас не время об этом говорить. Ночь на дворе, у меня семеро пленных и допрос впереди. Договорим на обратной дороге, обещаю. — Я помолчал и добавил. — И вот ещё что. На допрос я тебя с собой не возьму. Уж что-что, а в этом ты меня не переубедишь.

Ива глянула на дальние сосны, где в темноте, у костров охраны, маячили привязанные фигуры, и спорить не стала. Даже, как мне показалось, выдохнула. Стрелять по врагу в бою она могла и умела… а вот эта сторона служилой жизни её не прельщала нисколько. И слава Богу. Хоть что-то девичье в этой валькирии я уберёг.

К допросу я готовился, как к операции. То есть спокойно, обстоятельно и заранее зная, что приятного не будет.

Взял с собой Фадея. У парня, при всей его весёлости, обнаружился редкий дар — он умел быть жутким. Не злым или свирепым, а именно жутким, что для допроса ценнее вдесятеро. Мы сели у отдельного костра, в стороне от лагеря, я неспешно разложил рядом на тряпице ножи из лекарской укладки (исключительно для вида, но вид у них был убедительный) и велел привести русского. Выбрал я смолянина покрепче прочих — судя по одёже, человек этот был в отряде не из последних, а такие знают больше рядовых.