Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 13 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Второй рыцарь — тот, что был целее — стоял на четвереньках шагах в двадцати от своей сосны, а над ним, с коня, навис караульный из ночного разъезда, наматывая на руку длинный хлыст. Верёвка на сосне висела перетёртая. Рыцарь, судя по всему, полночи елозил путами по коре, дождался, пока народ уляжется, и пополз к коновязи. Одного не учёл, мои караульные ночами не у огня греются, а ходят кругами по темноте, и глаза у них к ней привычнее, чем у него.

Хлыст свистнул ещё раз… и беглеца, скрученного заново, поволокли к дереву.

— Живой? — подходя, спросил я.

— Куда он денется, воевода. Плетью поперёк спины принял да мордой в хвою съездил.

Рыцарь поднял на меня лицо, исцарапанное хвоей, и сплюнул на землю. По-хорошему его проучить надо было. Вот только я так устал, как и мои люди, что решил, оставить это дело до Кремлёвского поруба.

— Путы вдвое, — распорядился я. — И за шею к стволу привяжите, с напуском, чтоб дышал, но не ёрзал. Караульному, что углядел, от меня рубль. Остальным передать, что эти двое будут бегать до самой Москвы, так что ухи пусть держат востро.

Досыпал я уже вполглаза.

Обратная дорога вышла вчетверо длиннее погони, как оно всегда и бывает.

Туда мы летели налегке, меняя коней и не жалея ни их, ни себя. Обратно шли обозом: две телеги, семеро пленных, посаженных связанными на трофейных коней, мастера, которых я велел кормить от пуза, да табунок захваченных лошадей в поводу. Вёрст по сорок в день, не больше…

Пленных стерегли, как казну. Рубль, выданный глазастому караульному при всех, сработал вернее любых угроз и внушений. Больше бежать рыцари не пробовали. Ехали они молча, глядели поверх голов и берегли силы для чего-то другого, а для чего именно я догадывался, и московскому толмачу заранее не завидовал.

С Ивой мы договорили на третий день, на длинном перегоне, когда сотня растянулась по полю и шум ветра съедал слова раньше, чем они долетали до чужих ушей.

— Обещал договорить, — начал я. — Договариваю. Ты пойми меня правильно, сестра… я тебя с выбором не тороплю. Годы твои такие, что спешить некуда, — слегка слукавил я. — И неволить тебя ни отец, ни я не станем, не та у нас семья. Только от того, что мы не торопим, дело само не рассасывается. Женихов вокруг тебя вьётся уже трое, и каждый… — я хмыкнул, — каждый со своим приданым. У одного род и мурза за спиной, у другого сабля да верность, а у третьего, на минуточку, шапка великокняжеская.

Ива ехала молча, глядя меж конских ушей. Потом сказала.

— Иван не моего полёта птица, брат. Я это давно поняла. Он — князь, ему княжну подавай али царевну заморскую… А я кто? Меня к нему близко-то пускают потому только, что я твоя сестра.

— Разумный вывод, — согласился я. — Вот только знаешь, что я тебе скажу. Судьба… нет, наша жизнь пишется нами, а не за нас.

— Это ты к чему?

— Это я к тому, что зарекаться не надо. Ни в какую сторону. — Я помолчал. — Ладно, оставим князя. А остальные двое? Митрий? Ильдар?

Вот тут она задумалась надолго. И вёрсты полторы мы проехали молча.

— Не знаю, брат, — наконец ответила она. — Вот честно тебе скажу, как на духу… не знаю. Они мне оба любы, только любы, как братья. С Митрием мне легко, он смешной и надёжный. С Ильдаром интересно, он про степь рассказывает так, что заслушаешься. А чтобы сердце замирало, как про то в песнях поют, чтобы увидела его через двор и дыхание перехватило… такого нет. Ни с одним из троих. — Она помолчала и добавила совсем тихо, глядя коню в холку. — Может, я порченая какая? У девок в мои годы сердце уже вовсю болит, они и плачут, и сохнут, и вышивают невесть кому… а у меня будто и нету его вовсе.