Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 111 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Насчёт него, — сказала она, — можешь точно не переживать.

— Это почему?

— Потому.

Она сказала это спокойно, без насмешки или обиды, а как о само собой разумеющемся, и вернулась к орешкам.

Я не стал допытываться, потому как примерно понимал, что она имеет в виду. Якопо был человеком культуры, а Ива общалась с воинами. По сути, у них нет ничего общего.

Просидели мы ещё полчаса. А потом я поднялся из-за стола и Олена тут же направилась за мной.

Ещё через пять минут я уснул, пока она делала мне массаж, и сон был такой добрый. Мне снилась Алёна с Сашей… моим сыном. Они махали мне и пытались что-то сказать. Я шёл к ним через мост и, когда оставалось совсем немного, меня разбудили.

Утром через слегка приоткрытое окно я услышал, что кто-то долбит в дверь, а потом послышалась итальянская речь вперемешку с русской.

Из всего этого крика я разобрал только два слова: «боярин» и «Якопо».

Внизу переминался с ноги на ногу Леонардо. Увидев меня, он чуть ли не накинулся на меня.

— Якопо… живот.

— ЧТО С ЖИВОТОМ? — тряханул я Леонардо, хотя это было непросто. У того габариты были ничем не меньше моих. — По-русски говори.

— Болит всю ночь, очень болит. Под утро кричать стал.

— Где болит? — спросил я.

Тогда Леонардо согнулся и обхватил себя поперёк.

— Так лежит и не даёт трогать.

— Ел что?

— Орехи вчера ел, много. Потом был ужин. Ночью стало плохо, рвало один раз.

Что у парня в животе, я уже понимал, но вслух говорить не стал, чтобы фрязин не завыл раньше времени. Обулся, велел Олене поднять слуг и гнать к Фёдору и к Инне, и передать, чтобы через полчаса оба стояли в лекарской избе. Сходил за сумкой на второй этаж, подхватил её и вышел следом за Леонардо.

На дворе только светало, вокруг всё было мокрым после ночного дождя. Благо сделаны нормальные дороги, а то сейчас бы пришлось хлюпать по грязи. Мы обошли лужу у колодца и почти бегом добрались до дома, отданного итальянцам.

Якопо лежал на лавке у печи.

Лежал на правом боку, поджав правую ногу к животу, и держался за живот обеими руками. Лицо уставшее, покрытое испариной. Губы обкусаны. Рядом сидел Томмазо и держал ему голову, а с другой стороны стояла Прасковья с мокрым полотенцем. Судя по глазам, парня она уже похоронила.

— Отойдите, — сказал я. — Томмазо, держи ему руки, чтобы он мне не мешал. Леонардо, переводи.

Я сел на край лавки.

Первым делом посмотрел на Якопо. Ногу поджал именно правую, левая лежала свободно. Это уже кое-что говорило. Потрогал лоб: горячий, но не пылает. Взял за запястье. Пульс частил, около сотни в минуту. Велел показать язык, он был сухой, обложенный* (т.е. покрыт налётом — слоем из бактерий, отмерших клеток эпителия, остатков пищи и прочего. Такой налёт может быть разным по цвету (белый, желтоватый, серый и др.) и плотности).

— Когда началось?

Леонардо перевёл. Якопо выдавил несколько слов сквозь зубы.

— После ужина. Сначала болело здесь, — Леонардо показал на пупок. — Тупо. Как… как если объелся. Потом ночью стало хуже, и боль… ушла сюда.

Он показал вниз и вправо. И у меня в голове всё окончательно сложилось.

Боль начинается у пупка и уходит в правый низ живота. Первый признак, который в моей прошлой жизни знал каждый врач.

— Пусть ляжет на спину. Ноги согнуть.

Томмазо помог. Якопо застонал. Я задрал рубаху.