Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 33 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Да, откровенно говоря, никто не мог. Стало быть, убийца ждал случая и подгадал под свежую ссору… прям эдакий ловкач.

В этот миг из спальни вышла Маша.

Одетая, собранная, уже не Маша, а Великая княгиня всея Руси. Только щека ещё горела красным пятном от сестриной ладони, и это пятно было единственным, что осталось от той женщины, что четверть часа назад лежала в моей постели.

Я коротко, вполголоса, пересказал ей то, что услышал от Анны. Про надпись кровью.

Маша выслушала и посмотрела на меня с недоумением.

— Но ты же был со мной, — сказала она. — Всю ночь. От колоколов и назад. Ты никуда не выходил.

Анна вскинулась при этих словах. Извернулась и попыталась пнуть сестру ногой.

— Так значит, вы оба его убили! — взвизгнула она. — Оба! Ты его держала, а он резал! Или наоборот! Спелись, любовнички!

Маша шагнула к ней и с размаху врезала пощёчину. Анна осела на пол, обмякнув окончательно.

— Дура! — крикнула Маша, и голос у неё сорвался пополам. — Сама-то слышишь, что несёшь? Я и своего родного брата? Ты в уме ли, Анна? Опомнись!

Анна не ответила. Только рыдала, скорчившись у стены, закрыв лицо руками, и плечи у неё ходили ходуном.

Маша постояла над ней, дыша тяжело, глядя сверху вниз на сестру, которую только что ударила. Потом обернулась к Ратмиру.

— Уведи её, — тихи сказала она. — Вон в ту опочивальню, что рядом с этой. Запри и стереги. И никого к ней, кроме Дуняши. Никого, слышишь? Пусть выплачется, покуда себя с ума не свела и на людях чего не наговорила.

Ратмир поклонился. Нагнулся, помог Анне подняться, она уже не сопротивлялась, шла как во сне, спотыкаясь. Он увёл её в соседнюю спальню, где, насколько я знал, потайных ходов не было.

Я кликнул своих курмышских из-за поворота и велел им идти с нами.

Мы вышли на двор.

Кремль был похож на развороченный муравейник. Факелы метались во тьме, люди кричали. Стража носилась взад-вперёд, у ворот показались бояре в шубах. Слуги выглядывали из дверей и окон со свечами в руках, а кто-то просто стоял столбом и таращился.

Я шёл через двор и краем уха ловил, что кричат. И крики эти мне не нравились. «Строганов», — долетало то с одной стороны, то с другой. Не «убийца неведомый», не «тати ночные». К утру вся Москва будет знать одно — воевода днём бил князя, а ночью дорезал.

Я это понимал на ходу, шагая мимо факелов и разинутых ртов. И в глазах людей, что попадались мне навстречу, читалось одно — меня уже судили. И оправдываться перед этим судом было всё одно, что ветер руками ловить.

Тело нашли в малой тронной палате.

В той палате, откуда давеча Маша выставила брата вон. Там же он меня попрекал кровью, эту кровь из него и выпустили.

Народу в палате набилось битком. Увидев меня, толпа расступилась, пропуская. И по тому, как люди расступились, как отводили глаза, как переглядывались и толкали друг друга локтями, я понял: надпись эту видел всякий, кто тут побывал.

Михаил Борисович лежал на полу, у самого возвышения. А рядом с ним, было выведено кровью: «убил Строганов».

Я подошёл к телу.

В груди у Тверского зияла рана: под левым соском, узкая, глубокая, от клинка. А поверх того горло было перерезано, буквально от уха до уха, одним движением. Крови натекло много, целая тёмная лужа, и по краям она уже подсыхала, темнела, стягивалась коркой.