Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 62 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Спокойной ночи, владыко.

— Спокойной… — он усмехнулся одними глазами. — Хотя, кому я это говорю, – и пошёл к себе, постукивая посохом.

* * *

Ночью я был у Марии.

Что происходило первые часы описывать не стану. Скажу только, что Великая княгиня за минувшие сутки знатно перенервничала… и всё эти эмоции требовали выхода, так что почти четверть часа мы лежали, восстанавливая дыхание.

Мария повернулась ко мне на бок.

— Тебе лучше завтра, после похорон, уехать к себе на московское подворье.

— Ты думаешь?

— Да, — сказала она. — Я направила к Ивану Улиту.

Я повернул голову.

— Ту, о которой ты говорила? Служанку?

— Хотела через два месяца, а после нашего с ним разговора решила не тянуть. Ему сейчас нужна своя тайна. Глядишь, он к тебе остынет быстрее… но всё одно будет лучше, если ты какое-то время поменьше станешь мелькать у него перед глазами.

— Понял, — согласился я с её доводами. — Завтра после похорон уеду.

— Ты не обиделся?

— Нет.

— Обиделся, — сказала она. — Я же вижу.

А я не обиделся, вообще ни капли. Более того, я считал, что она всё сказала правильно. Пацану тринадцать, у него убили дядю, мать призналась в связи с человеком, которого он считал наставником… а тут этот человек каждое утро на тренировке, каждый вечер за столом. Конечно, Иван будет закипать. Мне и самому лучше отсидеться в стороне, дать ему переварить. Только Марии показалось иное. Она умела читать по моему лицу многое, но тут промахнулась. Спорить и убеждать я не стал.

Её ладонь легла мне на живот. Погладила, и пошла ниже. Я закрыл глаза, а Мария уже перебиралась ко мне в ноги, и волосы её рассыпались по моим бёдрам…

Скажу так. Извинения я принял со всей распростёртой душою.

* * *

Похороны, как было заведено на Руси, проходили утром.

Колокол Успенского собора ударил на рассвете. Один удар… долгая тишина… второй. Так звонят по князьям. К этому звону присоединились колокола Архангельского, потом Благовещенского, а следом за ними, за кремлёвской стеной, отозвались посадские церкви, одна за другой, пока весь город не загудел.

Домовину (гроб) вынесли из дворца на плечах. Дубовая, обитая чёрным бархатом, а сверху покров с вышитым крестом. Несли Холмский, Шуйский, князь Бельский и трое тверских бояр из свиты покойного. Я на ту сторону не пошёл. Подойти к домовине сейчас, значило дать каждому в Кремле лишний повод для косого взгляда, а поводов и без того хватало.

Двор от дворца до Архангельского собора был выстлан народом. Стража стояла редкой цепью, а за ней плотно, плечо к плечу, дворня, посадские, купцы в тёмном, бабы с детьми на руках. Пускали всех, кто пришёл проститься — так велела Мария. Хоронить брата при пустом дворе, будто стыдясь, она не пожелала.

Шли медленно. Впереди дьякон с крестом, за ним певчие, и низкий их распев ложился на редкие удары колокола.

За домовиной шёл Иван.

Один. Позади него, в двух шагах, Воислав, а по бокам, чуть отставая, Ильдар и Ива. За ними Мария и Анна, обе в чёрном, под платами по самые брови. Мария смотрела перед собой, а Анна плакала, и сестра держала её под локоть.

Дальше шли мы. Митрополит с клиром впереди, потом князья и думные бояре. Тверская свита шла отдельной кучкой и лица у них были такие, будто это их всех сейчас понесут отпевать. Они тоже понимали, что на Тверской самостоятельности поставлен крест.