Книга Рассвет русского царства. Книга 14, страница 57 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Помню, — оскалился я. — Решила показать, что ты княгиня?

— Молодец. Ты все понимаешь сам.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. После чего я наклонился и поцеловал её. А потом всё-таки поднял её на руки.

— ЭЙ! — возмутилась она шёпотом.

— На кровати сделаю всё, что попросишь, — сказал я, неся её через спальню. — Всё то же самое и вдвое против того. Там нам… вернее тебе, Великая княгиня, будет удобнее.

— Тиран! Никакого почтения к княгине!

— Ни малейшего, — согласился я и опустил её на постель.

Волосы её рассыпались по подушке, тёмные на белом, и я запустил в них пальцы. Она прикрыла глаза.

Шнурок у ворота её сорочки развязался у меня в пальцах с первого раза. Свою рубаху я стянул через голову, не возясь с завязками. Мария Борисовна смотрела на меня снизу вверх и улыбалась… той улыбкой, которой на людях не улыбалась никогда. И положила руки на плечи, слегка надавливая вниз.

Дыхание у неё сбилось. Ладони её прошлись по моей голове, и были они совсем не княжеские… горячие и требовательные.

Опомнились мы нескоро. За слюдяным окном начинало сереть. Мария Борисовна лежала у меня на плече, водила пальцем по груди.

— Светает, — сказала она наконец. — Иди, пока девушки не поднялись.

— Гоняешь меня, как отрока.

— Гоняю, — она поцеловала меня в плечо. — А ты ходишь. Стало быть, обоим нравится… Ступай, Дима, и завтра приходи снова.

— Договорились.

Стену за собой я задвинул. Постель в гостевой спальне стояла нетронутая, гладкая. Я честно измял её и добрал до завтрака ещё пару часов сна.

* * *

Посольство вошло в Москву через два дня, ближе к полудню. Распутица украла у них ещё день, и я о том не жалел. Мы успели выслушать заставских, продумать встречу до мелочей и выспаться.

Смотреть сбежалось пол-Москвы. Люди Ратмира с утра держали проезд от ворот до самой площади, и толпа стояла плотно, по обе стороны.

Первыми в ворота везли не дары.

Тридцать возов шли шагом, по возу на гроб. Гробы были дубовые, крытые белым полотном, и на каждом полотне нашит крест. Их никто не прятал и рогожей не крыл. Везли первыми, открыто, и возчики шли подле колёс пешими, с непокрытыми головами.

Тела всех тридцати. Первое наше условие Венеция исполнила, и исполнила на виду у всей Москвы. Показывали, что каяться приехали всерьёз.

Я стоял на площади вместе со всеми и смотрел, как возы вкатываются один за другим. Тридцать наших парней… и домой они вернулись вот так.

За гробами тянулись возки посольства, крытые сукном, и вьючные лошади с поклажей. Обоз и вправду был немалый, заставские не соврали.

Варлаам со священством встретил гробы сам. Певчие завели вечную память, и площадь, набитая народом, стянула шапки. Бабы завыли где-то в задних рядах…

Тогда я и разглядел кардинала.

Он выбрался из возка, едва запели, и стоял в стороне от своих, простоволосый, склонив голову. Стоял всю литию, до конца, и никуда не спешил. Старик, глубокий старик… за шестьдесят, тяжёлый посох, красная мантия.

— «Как только его отправили сюда⁈» — пронеслась у меня мысль.

Когда отпели, он подошёл к Варлааму. Подошёл сам, первым… и первым же поклонился. Кардинал римский кланялся Московскому митрополиту посреди площади, при всём народе, и по лицу его не было видно, чтобы это его тяготило. Стоял он молча, ждал, пока первым заговорит Варлаам.