Книга Рассвет русского царства. Книга 14, страница 124 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

А потом дом угомонился, и я поднялся к себе.

Олена пришла раньше обычного. Тихо притворила дверь, присела на край постели… и я сразу почувствовал, что она какая-то не такая. Смущённая, что ли.

— Ты чего?

— Да я… — она отвела глаза и сказала куда-то в сторону окна, — ты не серчай нынче. Дни у меня начались. Женские.

Сказала и залилась краской, будто в чём провинилась. Я притянул её к себе и поцеловал в макушку.

— Нашла в чём виниться. Иди сюда просто так.

— Просто так я умею, — она оттаяла разом, толкнула меня на живот и села рядом. — Лежи давай, охотник, спину твою промну.

Руки у неё были сильные, она мяла мне плечи и спину с маслом, в котором пахли какие-то травы.

Силы на большее у меня, к слову, были. Честно были. Но под её ладонями день начал расплываться, и я уснул раньше, чем она закончила с плечами.

И это, скажу вам, был очень правильный конец очень правильных четырёх дней.

* * *

На следующий день я наведался к Леонардо. Поздоровавшись с ним, я попросил рассказать, как у него дела обстоят.

— Дмитрий, я три дня ходил на уроки к Фёдору.

— И как?

— Учит он хорошо, понятно учит, я записал многое. Только вот… — Леонардо подался вперёд, упершись локтями в колени. — Рисует он на доске сердце и говорит: тут четыре камеры, отсюда жилы выходят, сюда кровь идёт. А откуда он это знает? Я спросил у него, и получается, что всё, что он говорит, с твоих слов. — Он сделал паузу. — А ты откуда знаешь? Я хочу поглядеть сам, своими глазами. Мне нужно… — он замялся, подбирая русское слово, и выговорил. — Мне нужно резать мёртвые тела и смотреть, как оно внутри устроено. Иначе я всю жизнь буду повторять чужое и ни в чём не буду уверен.

Ну вот и дождался. Я знал, что этот разговор рано или поздно случится, потому что с таким гостем в доме иначе и быть не могло. И ответить ему «да» вот так, с ходу, я не мог. Как и «нет».

— Сядь, — сказал я. — И слушай, почему я не отвечу тебе сегодня.

Он сел.

— Первое, это церковь, — начал я. — Для христианской веры тело — это храм души, и резать его после смерти… это надругательство. За такое предают анафеме, Леонардо. Не журят, а отлучают. Второе, я сам. По Москве несколько лет назад ходили слухи, что я колдун. Их погасили большой кровью и большим трудом, но угли под тем пеплом тёплые до сих пор. Стоит кому-то шепнуть, что у боярина Строганова режут покойников… и всё вспыхнет заново, только гасить будет уже некому. Третье, это ты. Ты чужеземец, латинянин. Тебя первым и потащат… и я тебя, может, отобью, а может, и нет. И четвёртое… есть люди, которым я обязан, и которых такой слух утопит вместе со мной. Этого я не допущу.

Леонардо слушал, не перебивая.

— В Италии тоже запрещают, — наконец сказал он. — Но режут. Тайком. Покупают тела у могильщиков…

— Знаю. И здесь, может статься, однажды будет так же… тайком, тихо, за тремя замками, но не в этом году. Я сказал, что мне нужно подумать. Это честный ответ, другого у меня нет. А пока рисуй то, что Фёдор показывает, и складывай вопросы в тетрадь. Придёт день, и я дам тебе, что ты просишь.