Книга Рассвет русского царства. Книга 14, страница 122 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Толстый край доели в полной тишине, если не считать урчания. Я жевал и думал, что в моём прошлом мире за такое брали бы в хороших местах втридорога… и, к слову, брали бы за дело.

В лагерь возвращались уже под вечер, гружёные, как купеческий обоз. Козла несли разобранным, на жердине и в мешках, шкуру Митрий скатал и увязал отдельно.

Вечером я разрешил парням отметить добычу, и им налили по полкружки виноградного. Заслужили, по-настоящему заслужили, тут даже строгий дядька во мне промолчал.

С мясом поступили по уму, на два дня вперёд. Часть Некрас густо просолил и уложил в лубяной короб, перекладывая куски крапивой. Остальное порезали пластами и развесили над дымом на рогульках… не коптить всерьёз, на это дольше времени, а подвялить и обкурить, чтобы дорогу выдержало. Костёр на ночь зарядили гнилушками, и дым стоял над рогульками до утра, отгоняя заодно и гнус, и всякую летучую дрянь, охочую до чужого мяса.

Посидели в этот раз тихо и без песен. Взрослым я налил хмельного по чарке, вели разговоры вполголоса… огонь, река. Одним словом — Ляпота.

Мальчишки клевали носами уже к концу ужина, день на ногах, по лесу, с ношей… такое и взрослого выматывает.

Перед сном я погнал всех к реке, смыть пот. Вода ночью обжигала. Иван ухал и ойкал на всю Пахру (река), Ильдар молча терпел, Митрий плескался, как утка. Зато в шалаш все заползли чистыми и уснули раньше, чем легли.

Утром нам предстояли сборы. Но сперва… зорька.

Поднялись в серых сумерках, до солнца, и спустились с удочками к яме. Утренний клёв дело святое, и река нас не обидела. За час натаскали десятка полтора полосатых окуней. Иван взял четырёх и каждого выводил с воплями, распугивая рыбу на версту… но брала она всё равно. Утро такое было.

А потом мы начали разбирать.

Шалаш я велел оставить как есть: добрый дом в лесу лишним не бывает, случится кому заночевать и помянет нас добрым словом. Кострище залили и заложили дёрном. Попоны скатали, котёл отскоблили от копоти песком, бредень просушенным свернули в скатку. Дальше пошла погрузка, и это отдельная наука, которую мальчишки тоже прошли руками. Вьючную лошадь грузят, по весу на обе стороны, мясной короб и связки вяленого в середину, котёл и топоры поверх, шкуру, под самую увязку, и всё перетянуть так, чтобы на рыси не ёрзало и не било лошадь по бокам. Иван и Ильдар сами затягивали узлы под приглядом Фадея и дважды перевязывали, пока тот не кивнул.

Окуней нанизали на кукан и повесили в тени, под рогожу. Глухарь поехал у меня на седле.

Кони застоялись за четыре дня и шли домой охотно, сами прибавляя шагу. Дорога назад всегда короче, к вечеру за деревьями показались стены Александрийска, и над банной крышей уже стоял столбом дым. Богдан, душа хозяйственная, всё рассчитал по дням.

Во дворе нас встречали. Дворня сбежалась смотреть на добычу и нам было, чем похвастаться.

Рыбу и мясо я передал Нуве. Та приняла короб, заглянула, повела носом и улыбнулась, после чего велела мужикам тащить всё в дом.

А потом, пока никто не видел, я поймал у сеней Олену и шлёпнул её пониже спины. Она вскрикнула, крутанулась… и одарила меня такой многообещающей улыбкой, что усталость с меня сошла, как вода с гуся.

— Баня готова, — только и сказала она. — Идите уже, охотники… от вас дымом на всю округу.