Книга Рассвет русского царства. Книга 12, страница 107 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

На аналое лежали крест и Евангелие в потемневшем серебряном окладе. Богдан стянул шапку, перекрестился и встал, где указали.

— Се, чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое, — негромко начал протопоп. — Не усрамися, ниже убойся… и да не скрыеши что от мене, но не обинуяся рцы вся, елика соделал еси, да приимеши оставление от Господа нашего Иисуса Христа. Аз же точию свидетель есмь…

Богдан каялся…

Что убивал. Много и разно… на рати, по приказу и без приказа, когда доставали. Что гневлив и в гневе скор на руку. Что бранился словами, от которых у иных попов уши вянут. Что в походах пил хмельное сверх меры и в питии буянил.

Отец Паисий слушал не перебивая, лишь изредка кивал… за долгую жизнь у этого аналоя он наслушался такого, что сотниковы грехи шли по разряду обыденных.

— Ещё, отче… — Богдан помедлил. — Человека я мучил. Живого пытал калёным железом… и не каялся о том до сего дня.

— Ради чего мучил, чадо?

— Ради детей малых. Тех, кого от смерти увозил… Он за нами в погоню шёл, отче. С оружием.

— Господь разберёт, где нужда, а где злоба, — тихо сказал протопоп. — Кайся и о сём… ибо и по нужде творимое душу метит.

— Каюсь.

Псаломщик в глубине собора шумно перевернул лист и уронил книгу. Но Богдан не обратил внимания… просто стоял, комкая шапку и молчал, старясь дать понять отцу Паисию, что главное ещё не сказано.

— Всё ли поведал, чадо? — спросил протопоп.

— Не всё… — Богдан понизил голос до хрипа. — Есть на мне грех страшнее всех прочих, отче. Про измену ведаю… — и осёкся, будто сам испугался вылетевшего слова.

Выцветшие глаза протопопа не изменились. Только пальцы на кресте сжались чуть плотнее.

— Говори, — так же тихо велел он. — Здесь един Господь слышит.

— Тот тать, которого я пытал… на дороге к Нижнему… он перед смертью имена назвал. Я знаю, кто послал разъезды… кто хотел, чтобы я и дети боярские в землю легли. — Он поднял глаза. — И молчу, отче. Даже боярину своему не сказал… Скажу, и кровь польётся такая, что вся Русь ею умоется. А смуты нам сейчас никак нельзя. Вот и ношу в себе… а ноша давит, спасу нет.

Паисий в этот раз долго молчал.

— Имена сии… — начал он.

— Не назову, — твёрдо сказал Богдан. — И тебе не назову, отче… не проси. Унесу с собой в могилу. На благо княжества и на благо церкви святой… потому как нет никого, кто бы за землю нашу радел так, как я за неё радею.

Старик смотрел на него ещё несколько мгновений. Потом молча накрыл его голову епитрахилью, и над склонённым сотником зазвучали слова разрешительной молитвы…

— Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти, чадо Богдане, вся согрешения твоя. И аз, недостойный иерей, властию Его, мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих… во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Богдан приложился к кресту, потом к Евангелию.

— Послушай меня, чадо, — сказал протопоп, когда сотник выпрямился. Голос его был очень тихим. — Тайна твоя опасна. Такая ноша ломает и не таких, как ты… Скажу тебе слово напутственное. Ты рассудил верно. Будет лучше… для тебя, для дома твоего и для всей земли… если о ней и впрямь никто не узнает. Никто и никогда. Молчи, молись… а Господь Сам управит, кого миловать, а кого взыскать.

— На том стою, отче, — поклонился Богдан.