Книга Рассвет русского царства. Книга 12, страница 124 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Он открыл рот. Я поднял голову и зло посмотрел… тогда он закрыл рот и исчез.

Не самый христианский поступок, знаю. Только вот эти «наши» два часа назад ломились наверх убивать… честно ломились, с верой в глазах. Разбираться, кто из них дурак, а кто продался, я буду потом. А штопать их пусть идут те, кому за это жалованье платят.

Давайте смотреть правде в глаза. Я не святой и становиться им не собираюсь.

Стоило мне закончить, как во дворе послышался конский топот. И по голосу, доносившемуся из окна, я узнал тестя.

Андрей Фёдорович довольно быстро оказался на втором этаже.

— Почему без меня⁈ — загремел он с порога. — Я в Москве! С людьми! А узнаю от гонца, как последний…

— Потому что тебе я доверил самое дорогое, что у меня есть, — ответил я.

Он засопел. Прошёлся по палате… увидел окровавленное полотно в лохани, сбавил шаг.

— Нашёл?

— Нашёл.

— Кто?

Я назвал. Он молчал долго… очень долго. Кулаки его на коленях сжимались и разжимались.

— Дай их мне, — сказал он наконец. — Христом богом прошу, Дмитрий. Дай.

— Не дам.

— Дмитрий…

— Не дам, — повторил я. — Будет сыск, будет приговор и будет плаха… при всём городе. Алёна была княжной и боярыней московской. И за её смерть спросят по закону… а не по-разбойничьи.

Он смотрел на меня исподлобья… потом медленно выдохнул.

— Ну смотри… сын.

— И ещё, — сказал я. — В этом деле, возможно, есть ещё один. Дай мне день-два… и этого мы возьмём вместе. Обещаю.

— Кто? — брови его пошли вверх.

— Скажу, когда буду уверен. А пока просьба… Возьми под свою руку покои Великого князя. И детские. Поставь своих людей… таких, каждого из которых ты знаешь в лицо и по имени. Чужим я в этих стенах больше не верю. Никому.

— Людей хватит, — кивнул он и поднялся. У дверей задержался, хотел что-то сказать… не сказал. Только рукой махнул и вышел.

К рассвету Богдан доставил в Кремль Рюриковичей и их уцелевших людей.

Возы въехали через задние ворота, тихо… Дмитров сидел прямой, смотрел поверх голов и на вопросы не отвечал. Меньшой обмяк, как мешок…

— Всю дорогу скулил, — вполголоса доложил Богдан, — про переговоры. Подкупить пытались, про кровь Рюрикову…

— Оба уже никакие, — ответил я. — Отговорились своё.

Меньшой, увидев меня во дворе, замычал и подался вперёд… хотел, видимо, снова торговаться. Я прошёл мимо. Всё, что он мог продать, я уже взял бесплатно.

Братьев посадили в поруб, в дальнюю камеру, отдельно от прочих. К дверям я поставил глухонемых слуг… Пусть князья хоть охрипнут… эти уши серебром не купишь и жалостью не проймёшь. Но главное, эти уши потом ничего никому не перескажут.

После этого я пошёл к Марии Борисовне.

Она стояла у окна в своей опочивальне. Уже переодетая, причёсанная, только тени под глазами выдавали эту ночь.

— Ты говорила с ней? — спросил я.

Вместо ответа она подошла… и положила голову мне на грудь. Просто положила и замерла. Я стоял столбом, не зная куда девать руки.

— Ты снова спасаешь меня, — тихо сказала она.

— Маша, — произнёс я. — Это ещё не конец. Нам надо поговорить с Марией Ярославной.

— С ней сейчас митрополит Кирилл.

Внутри у меня ухнуло и оборвалось.

— ЧТО⁈

— Он пришёл её исповедовать… сказал, душа её в смятении, а долг пастыря… Дмитрий, что…

Я уже не слушал. Я выскочил из опочивальни и побежал… По переходам, через две лестницы, мимо шарахающихся караульных.

Дурак. Какой же я дурак… я ведь сам ещё ночью подумал про подол чёрной рясы. Подумал и отложил на потом…

У дверей дальней комнаты стояли двое моих. Вытянулись.

— Владыка велел не мешать таинству…

Объяснять им, что бывает за такие таинства, времени не было. Я вышиб дверь ногой.

И увидел картину, которую буду помнить всю жизнь.

Митрополит всея Руси стоял коленом на постели… и обеими руками давил подушку на лицо Марии Ярославны. Ряса задралась, клобук съехал набок… Старуха ещё жила. Ноги её колотили по перине, а её пальцы рвали чёрный рукав…