Книга Рассвет русского царства. Книга 11, страница 113 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Урусы, — прокричал нам Ибрагим, приблизившись метров до трехсот, — кровь этих шайтанов только начало! Вас всех ждёт такая смерть, если вы не вернётесь к своим бабам под юбки. Идите и лежите на своих печах, пока мы добрые!

После этого он пришпорил коня и понёсся к своим. И вскоре они скрылись за линией своего лагеря.

Я повернулся к Ярославу.

— Прикажи своим забрать тела. Надо похоронить их достойно.

— Хорошо, — сказал он.

Одного взгляда хватило, чтобы понять, как он зол. Лицо у него стало красным, а желваки ходили под скулами. И я прекрасно понимал его состояние. Он хотел крови убийц его людей…

Окликнув сопровождавших его воинов, он ушёл. А я посмотрел на Иву.

Она всё ещё стояла, не двигаясь, и смотрела в точку на поле.

— Ну что, — сказал я, — не пожалела, что в поход пошла?

Она подняла на меня глаза.

— Зачем они их убили? Они же были безоружны.

— Потому что это война, — ответил я. — Они мстили за то, что мы ночью из пушек по ним стреляли… за то, что пришли на их землю. — Я сделал паузу, немного подумав. — Может, не будь той вылазки, они бы пленных и не тронули. Подержали бы да обменяли потом на своих. Но сейчас они злы на нас. А злость — она выхода требует. Вот и выместили на нижегородцах.

— Это несправедливо, — сказала Ива.

— Война никогда не бывает справедливой. Что бы про неё в песнях ни пели. — Я немного помолчал. — Как я уже сказал, это мы пришли на их землю, а не они к нам. Вот они и злятся, боясь, что война придёт к ним в дом.

— Но татары сами вечно к нам ходят, — она нахмурилась. — Жгут, в полон уводят.

— Верно, — кивнул я. — Мы пришли, чтобы одной войной избежать десяти. Чтобы лет через сто никто на Суре не вздрагивал от слова «татарин». Хотим присоединить казанцев. Сделать так, чтобы они стали с нами одним народом.

Ива задумалась, потом покачала головой.

— Я такого даже представить не могу, — сказала она.

Я усмехнулся.

— Поверь. Пройдёт сотня лет, может, больше, может, меньше… и наши народы срастутся. Будут одну кашу есть да одних детей крестить. Просто на это нужно время. Много времени. Больше, чем ты или я проживём.

Она помолчала, глядя на поле, где люди Ярослава уже накрывали тела рогожей. А потом задала очень интересный вопрос.

— А когда мы будем воевать с другими странами, — задумчиво проговорила Ива, — как мы сможем доверять казанцам? Вдруг они нам в спину ударят?

Я помолчал, подбирая слова.

— Будет нелегко, — медленно сказал я, — и, наверное, поначалу никакого доверия не будет. Любой завоёванный народ сперва ненавидит. Это нормально. Глупо ждать, что вчерашний враг сегодня улыбнётся.

— Тогда как?

— А вот так. — Мы прошли к моему костру, где холопы уже готовили завтрак. И, сев на самодельные лавки, я продолжил. — Завоевать землю саблей легко, но удержать саблей — нельзя.

— Тогда как? — снова спросила Ива.

— Был один народ далеко на юге, — я имел в виду римлян, но ей это название ничего не сказало бы, — огромное царство построили. И держали его не только мечом. Они побеждённым давали то, чего у тех раньше не было. Дороги. Торговлю. Закон один для всех… что для своего, что для чужого. Знатных людей покорённой земли не вырезали под корень, а звали к себе. Давали чины, давали место подле правителя. И через два-три поколения внук побеждённого уже считал себя своим. Кровь та же, а в голове — уже наше.