Книга Рассвет русского царства. Книга 9, страница 23 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Там уже вовсю распоряжался Ратмир. Он расхаживал между грудами обломков, раздавая подзатыльники нерадивым работникам.

— Ратмир! — окликнул я его. — Как успехи?

— Камень подвезли, господин, — подбежал он ко мне. И в нескольких метрах, где только что он стоял я, заметил Севу.

— Как он? — спросил я у Ратмира.

— Ко мне тянется. Вчера просил сабелькой с ним помахать. — Он сделал паузу. — Рано его из конных перевели в Пушкари. Дух у него в Григория и в тебя.

— Посмотрим, — сказал я, после чего поехал осматривать стену снаружи.

В полдень мне принесли окончательные списки потерь. Тысяча шестьсот тридцать семь парней остались лежать в новгородской земле навсегда. Еще две тысячи триста ранены, и Фёдор со своими помощниками буквально валился с ног от усталости.

Но цифры с той стороны были куда страшнее. Тринадцать тысяч новгородцев. Смерды, ополченцы, бояре и это только тут. А сколько погибло на Шелони?

Подсчет раненых еще продолжался, но было ясно, что цифра будет колоссальной.

Немного подумав, я повернулся к Пронскому. Это он, проводя перепись населения, сообщил мне о множестве раненых людей, что лежат в своих домах.

— На центральной площади, у собора, развернуть госпиталь, — приказал я.

Потом повернулся к сидящему рядом Федору. Он пришёл менять повязку, и не вовремя попался мне на глаза.

— Принимать всех. Слышишь? Всех. Неважно наш он или новгородский.

Фёдор кивнул, покачал головой.

— Тяжела ноша лекарская, — отшутился он, потирая воспаленные от бессонницы глаза. — Но я справлюсь.

На шестой день на подворье Борецких въехал Семён. Его полусотня выглядела измотанной, но стоило мне посмотреть на лицо Семёна, я понял, он снова меня не подвёл.

Семён спешился, подошел к лавке и, не говоря ни слова, положил на нее тяжелый кожаный мешок.

Я медленно развязал тесемки. Внутри, в запекшейся крови, лежала голова. Лицо мужчины было бледным, а глаза полуоткрыты, словно он всё еще пытался рассмотреть своего убийцу.

— Откинь край, — велел я Семёну. — Это Лапшин?

— Он самый, Дмитрий Григорьевич, — ответил Семён. — У литовского тракта настигли. Отбивался как бешеный.

Я приказал позвать одну из старых служанок Борецких. Женщина вошла в горницу, где её ждал Семен и я. Когда я указал на мешок, она взглянула… и тут же сдавленно охнула, прижав ладонь к губам.

— Это Лапшин?

— Он это, господин… Роман Кириллович, — прошептала она, крестясь дрожащей рукой. — Господи, помилуй…

Её увели. Я же завязал мешок.

— Закопать в лесу, — приказал я Семёну. — Рядом с могилами Борецких.

— Сделаю, — ответил Семен.

Вечером я снова собрал совет.

— Новгород теперь принадлежит Москве, — я облокотился на стол. — Нет больше врагов за стенами. Есть одно княжество. Одна страна. Одна Русь. И вести себя я требую соответственно.

Холмский поднялся со своего места.

— Всё правильно говоришь. Но в городе ропот, Дмитрий. Люди проклинают Москву на каждом углу. Стоит патрулю отвернуться, как в спину летят проклятия, а то и камни. — Ловлю взгляд Холмского, смотрящего на Григория. И тот кивает, подтверждая сказанное.

— «Было бы странно, если бы они нас с цветами встречали», — подумал я.

Тут взял слово князь Бледный.

— Нам нужен показательный суд, зять. Чтобы успокоить бояр и простых людей, нужно наказать тех наших воинов, кто перешел черту в дни грабежа. Насилие над женщинами, особенно из знатных семей… это пятно на чести. Новгородцы должны видеть, что Москва несет справедливость.