Книга Рассвет русского царства. Книга 7, страница 87 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я радовался, что наконец-то отправились домой. Но, признаюсь честно, мои мысли занимало совсем другое.

Алёна.

Моя «холодная война» с женой, начавшаяся ещё в Москве, продолжалась и в первые дни пути. Она ехала в своем возке, иногда выходила подышать, но держалась подчеркнуто отстраненно. Однако дорога… она меняет людей. Здесь нет толстых стен, нет множества комнат, где можно спрятаться. Есть только небо, лес и мы.

Алёна любила лошадей. Я знал это, и в один из дней, когда особенно солнце припекало, а дорога вилась через живописную березовую рощу, я подъехал к её возку, ведя вна поводу её любимого аргамака.

— Не желаешь проветриться, душа моя? — спросил я. — В возке, чай, душно.

Она посмотрела, а в глазах боролись гордость и желание. Желание победило.

— Желаю, — коротко ответила она.

Когда она оказалась в седле, её словно подменили. Спина выпрямилась, щеки порозовели. Мы отъехали от каравана, сначала недалеко, держась в пределах видимости дозоров. Но кони, застоявшиеся без галопа, просили скорости.

— А давай, кто быстрее до той дубравы! — вдруг крикнула Алёна, и в её глазах вспыхнул тот самый озорной огонек, который я так любил.

Она, не дожидаясь ответа, ударила пятками бока коня и рванула с места.

— Ах ты, хитрюга! — рассмеялся я и дал шпоры Бурану.

Ветер свистел в ушах. Мы неслись галопом, перепрыгивая через поваленные стволы, и влетели в лес, оставив караван далеко позади. Алёна придержала коня на небольшой поляне, скрытой от посторонних глаз густым подлеском. Она тяжело дышала, разрумянившаяся, с растрепавшейся косой.

Я подъехал вплотную.

— Я выиграла, — выдохнула она, глядя мне в губы.

— Ты всегда выигрываешь, — ответил я.

Больше слов не потребовалось. Я потянулся к ней, и на этот раз она не отстранилась, не укусила. Её губы раскрылись навстречу моим, жадно, требовательно. В этом поцелуе было всё… и накопившаяся тоска, и ревность, и прощение, и страсть, которую мы так долго сдерживали.

Я подхватил её, стаскивая с седла. Мы упали в высокую, мягкую траву, и мир перестал существовать. Остались только мы двое. Срывали одежду нетерпеливо, путаясь в завязках и пуговицах.

— Дмитрий… — шептала она, впиваясь ногтями мне в плечи. — Ненавижу тебя… люблю тебя…

Я не мог ей насытиться. И она отвечала мне с такой страстью, что у меня темнело в глазах.

Обратно к каравану мы гнали коней галопом, пытаясь нагнать упущенное время. Приехали мы растрепанные, с травинками в волосах и шальными глазами. Семён, ехавший в голове колонны, бросил на нас один взгляд, хитро ухмыльнулся в усы и деликатно отвернулся, делая вид, что очень заинтересован пролетающей вороной.

С той ночи всё изменилось.

На привалах мы теперь ставили наш шатер не в центре лагеря, как полагалось по статусу, а чуть поодаль, на отшибе.

— Чтобы шум лагеря не мешал, — объяснял я десятникам с каменным лицом.

Те понимающе кивали, пряча ухмылки. Конечно, шум. Только вот шум теперь доносился из нашего шатра, и характер у него был такой, что караульные старались обходить наше место ночлега стороной, дабы не смущаться. Дорога домой стала куда веселее.

* * *

На пятый день пути мы достигли развилки. Правая дорога, широкая и наезженная, уходила на Нижний Новгород. Левая, поскромнее, в сторону моей вотчины, Курмыша.