Книга Рассвет русского царства. Книга 6, страница 91 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— А Иван Васильевич оставил завещание? — вдруг спросил я, вспомнив важную деталь. В истории, которую я знал, духовные грамоты были основой престолонаследия.

Мария Борисовна покачала головой.

— Нет, — ответила она. — Муж мой не думал, что так скоро умрет. Он был здоров, полон сил. Собирался жить долго, воевать Новгород, строить государство. О смерти он не помышлял, и духовную грамоту написать не успел.

— Это плохо, — сказал я. — Очень плохо. Без завещания, где черным по белому написано про передачу Великого княжения сыну и про регентство, у братьев развязаны руки. Как ты правильно сказала, они могут заявить права по старшинству рода, или просто сказать, что Иван не успел благословить сына.

В голове щелкнула опасная идея, но очень необходимая.

— Есть выход, — сказал я, глядя ей в глаза. — Дьяк мертв. Это, конечно, потеря, но в данном случае… — ухмыльнулся я.

— О чем ты?

— Подтвердить подлинность документов некому, кроме нас, — я наклонился ближе. — Надо позвать митрополита Филиппа. И самим состряпать грамоту. Духовную грамоту Ивана Васильевича. Задним числом.

Мария Борисовна удивленно вскинула брови.

— Подделать завещание Ивана?

— Да, — ответил я. — Напишем, что он передает трон Ивану Ивановичу, а регентство — тебе, до совершеннолетия сына. Митрополит заверит ее своей печатью, подтвердив, что исповедовал князя и принял эту бумагу на хранение. Скажи, кто посмеет спорить с главой церкви?

Княгиня несколько секунд смотрела на меня, обдумывая сказанное.

— Дьяк Василий Китай мертв, — продолжал я гнуть свою линию. — Больше некому сказать, писал князь что-то или нет. А печать у Филиппа наверняка найдется.

Взгляд Марии Борисовны стал жестким.

— Это хорошая мысль, — медленно произнесла она. — С такой бумагой притязания братьев Ивана в глазах людей будут необоснованными.

Она решительно поднялась и подошла к двери, где дежурил стражник.

— Эй! — окликнула она его. — Немедля пошлите за митрополитом Филиппом. Скажите, дело особой важности. Пусть бросает всё и бежит сюда.

— Будет исполнено, княгиня! — ответил рында.

Мария Борисовна вернулась к столу. Она посмотрела на пустой лист пергамента и стоящую перед ней чернильницу, словно само провидение толкало нас к этому шагу.

— Мы напишем историю сами, — сказала я, подбадривая Марию Борисовну.

Митрополит Филипп явился быстро. Мы не прождали и четверти часа, как дверь в покои Великой княгини бесшумно отворилась, и владыка скользнул внутрь.

Филипп выслушал внимательно, не перебивая. Лишь когда я закончил, он тяжело вздохнул и перекрестил лоб.

— Грех это, Дмитрий. Великий грех — подделывать волю покойного.

— А междоусобная война не грех? — парировал я. — Сколько душ загубим, если братья Ивана начнут престол делить? А они начнут, владыко. Ты это знаешь лучше меня.

Митрополит помолчал, разглядывая пляшущий огонёк свечи. Потом поднял на меня глаза.

— Твоя правда. Меньшее зло во спасение от большего. Да и сам я, признаться, оплошал. Должен был настоять на духовной грамоте ещё при жизни государя.

Он подошёл к столу, отодвинул стул и сел, беря в руки перо.

— Писать буду я, — сказал он, пробуя острие ногтем. — Почерк у меня схож с Ивановым. Да и руку я набил на переписке с ним.

Мы склонились над столом. Мария Борисовна диктовала основные положения, а мы с Филиппом облекали их в нужные юридические формулировки.