Книга Рассвет русского царства. Книга 4, страница 14 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Обратный путь давался мне куда тяжелее, чем бешеная скачка в погоне за серебром. Адреналин, который до этого глушил боль и усталость, выветрился, оставив после ноющую пульсацию в плече и тяжесть во всем теле.

Ночью, у ручья, я сделал всё, что мог в полевых условиях. Без котелка, чтобы вскипятить воду, без моих медицинских инструментов и трав, оставшихся в седельных сумках на другой лошади, я мало чем мог себе помочь. Пришлось действовать по старинке, промыл рану проточной водой, надеясь, что она достаточно чистая, и туго перетянул плечо лоскутами, нарванными из собственной нижней рубахи.

И рано утром, когда дорога стала более-менее видна, я сел в седло, а следом, плелся мой пленник Тишка, привязанный к моему седлу длинной веревкой.

Этот парень оказался на удивление разговорчивым. Видимо, удар головой о корень дуба вышиб из него последние остатки храбрости. Стоило мне только заикнуться о том, что будет, когда мы вернемся к моим людям, как его прорвало.

— Господин, молю! Не губи! — заголосил он, спотыкаясь на каждом шагу и едва поспевая за шагом лошади. — Христом Богом молю, не губи! Я ж не по своей воле, меня заставили!

Я молчал, глядя вперед. Мне даже не нужно было задавать вопросы. Страх лучший дознаватель, куда эффективнее раскаленного железа. Тишка боялся не столько меня, сколько того, что ждет его впереди. Он понимал — за нападение на дворянина по головке не погладят. И его ждёт… смерть.

— Это всё Лыков! — выкрикнул он, и я натянул поводья, заставив Бурана замедлить шаг.

Лыков. Боярин, которого князь Андрей Федорович вышвырнул с пира за оскорбление. Тот самый, что грозил мне войной за переманивание крестьян.

— Лыков, говоришь? — переспросил я.

— Он, господин, он! Истинный крест! — Тишка закивал так усердно, что я побоялся, как бы у него голова не отвалилась. — Он своих людей дал, дружинников, те, что в кольчугах были… А нас, мужиков простых, с деревень согнал. Сказал, дело верное. Говорит, купчишка поедет богатый, без охраны почти.

— Купчишка… — усмехнулся я. — А про то, что этот «купчишка» — дворянин Строганов, он вам не сказал?

— Сказал, — всхлипнул Тишка. — Потом уже сказал. Мол, этот выскочка поперек горла ему встал. Сказал, кто его голову принесет — тому пять рублей серебром даст. А кто живым возьмет — тому и все десять.

— «Значит, это был не просто грабеж. Это был заказ, — сообразил я. — Лыков не простил унижения на пиру. Не простил того, что его выставили за дверь, как шелудивого пса. И решил смыть оскорбление моей кровью, прикрыв это обычным лесным разбоем».

— А ты, значит, решил пять рублей заработать? — спросил я ледяным тоном.

— Да какие пять рублей, господин! — взвыл Тишка. — Мне б хоть живым уйти! Староста наш сказал: иди, Тишка, ты парень ловкий, авось и перепадет чего. А я ж не душегуб какой! Я ж только мешки помочь перекинуть…

— Помощник, — сплюнул я в дорожную пыль. — Твои «помощники» моих людей положили.

Тишка заскулил, что-то бормоча про нечистого, который попутал, и про голодных детей. Но я его не слушал, думая о том, что Лыков перешел черту. Одно дело споры из-за беглых крестьян — это решается в суде, пусть и долго и муторно. Другое дело вооруженное нападение на дороге и попытка убийства. Это уже война. И если он думал, что я сглотну, что испугаюсь и забьюсь в свою нору в Курмыше, то он совершил главную ошибку в своей жизни.