Книга Рассвет русского царства. Книга 4, страница 16 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Не впервой, — подобрался он.

— Пей до дна, — помог выпить своему десятнику, чтобы хоть как-то уменьшить боль. Глаза его заслезились, но взгляд остался ясным.

— Режь, Дмитрий Григорьевич, раньше начнём, раньше закончим.

Я кивнул двоим дружинникам.

— Держите его. За плечи и за здоровую ногу. Крепко держите, если дернется всё испорчу.

Зрелище было не для слабонервных. Входное отверстие от стрелы затянулось коркой, под которой скапливалась всякая дрянь.

Приготовив крепкий солевой раствор, я начал промывать рану.

Семён зарычал сквозь стиснутые зубы, выгибаясь дугой. Парни навалились на него, прижимая к земле.

— Терпи, надо потерпеть! — приговаривал я, старясь работать как можно быстрее.

Вода смывала грязь и сукровицу, открывая истинный масштаб бедствия. Стрела вошла глубоко, но кость, слава Богу, не раздробила — лишь скользнула по ней, содрав надкостницу. Но проблема была в другом.

— Ага, вот ты где… — пробормотал я, увидев в глубине раны что-то темное. Пинцета у меня не было, пришлось действовать кончиком ножа и пальцами. Я подцепил инородное тело и медленно потянул.

Семён взвыл в голос, но я не остановился.

На свет показался кусок грязной, пропитанной кровью и гноем ткани. Обрывок штанины, который наконечник стрелы увлек за собой вглубь мышцы. Вот он, источник заразы. Оставь я его там и через три дня Семёна можно было бы отпевать.

— Всё, вытащил! — выдохнул я, отбрасывая мерзкий комок в сторону. — Самое страшное позади.

Я снова обильно промыл рану солевым раствором, вымывая остатки гноя, а затем щедро плеснул туда спирта, который всегда лежал в сумке с инструментом. И в этот момент Семён дернулся и обмяк, потеряв сознание от болевого шока.

— Так даже лучше, — пробормотал я.

Зашивать рану наглухо я не стал. Нужно было оставить отток для сукровицы. Наложил повязку, пропитанную всё тем же крепким солевым раствором.

Когда я закончил с Семёном, солнце уже коснулось верхушек деревьев, окрашивая лес в багряные тона. Но отдыхать было некогда. Меня ждали еще двое раненых.

Следующие пару часов слились для меня в бесконечную череду промываний, стонов, запаха спирта и крови. Одному пришлось зашивать глубокий порез на боку, другому вправлять вывихнутое плечо. Я работал как автомат, отключая эмоции, оставляя только голый профессионализм.

Когда последний стежок был сделан, на лес уже опустились сумерки. Я выпрямился, чувствуя, как хрустнула спина, и только тогда огляделся.

— Ночевать будем здесь, — объявил я, вытирая руки тряпкой. — Выставьте дозоры. Дров натаскать на всю ночь, огонь поддерживать большой.

Люди, шатаясь от усталости, побрели выполнять приказ.

Я же тяжело опустился на бревно у костра. И теперь моя собственная рана напомнила о себе.

Я стянул с себя кафтан, шипя от боли.

— Эй, Прошка! — позвал я одного из уцелевших, молодого парня. — Иди сюда.

Тот подошел, опасливо косясь на мою окровавленную рубаху.

— Иглу держать умеешь? — спросил я.

— Ну… лапти подшивал, господин, — неуверенно ответил он.

— Сойдет. Руки помой, спиртом протри… иглу тоже. Будешь меня штопать.

Прошка побледнел.

— Господин, да как же я… Я ж не умею, в живое-то мясо… А ну как испорчу?

— Не испортишь, — отрезал я, протягивая ему иглу с вдетой ниткой. — Я буду говорить, куда колоть, а ты делай. И не трясись ты так, не девку на сеновале щупаешь.