Книга Рассвет русского царства. Книга 4, страница 44 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Сам не знаю зачем, ведомый каким-то глупым инстинктом или просто усталой рассеянностью, я повернул голову и заглянул в щель.

И замер, а сон как рукой сняло.

Я не мог поверить своим глазам. Мне показалось, что я брежу.

В комнате, у окна, стояли двое.

Глеб, сын Ратибора… и Мария Борисовна. Великая княгиня Московская. Жена государя всея Руси Ивана.

Они не просто разговаривали. Глеб прижимал её к себе, его руки судорожно сжимали ткань её платья на талии. А она… она не отталкивала его. Её руки лежали у него на плечах, пальцы запутались в его волосах.

Они целовались.

Меня словно ледяной водой окатило.

— «Твою ж мать…» — пронеслось в голове.

Это было не просто нарушение приличий. Это была государственная измена. Это была плаха. Для них обоих. И для всех, кто об этом знал. Я отшатнулся от двери, стараясь не издать ни звука.

— «Если меня сейчас заметят…» — поэтому я сделал шаг назад, потом еще один, ступая мягко, и только завернув за угол позволил себе выдохнуть. Зайдя в свою комнату, я понял, что теперь вряд ли смогу уснуть.

Я изменил их судьбу! Оба эти человека должны были умереть. Глеб от стрелы в шее. А Мария Борисовна от яда! ЭТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ПРОСТЫМ СОВПАДЕНИЕМ!

— «Стоп! А почему не может? И вообще, что с того, что они вместе? Мне-то какое дело?» — покрутив эту ситуацию и так, и эдак, я решил, что лучше всего сделать вид, будто я ничего не видел.

Прошло два дня с того момента, как Великая княгиня Мария Борисовна покинула подворье Шуйских.

Эти самые два дня, которые слились для меня в бесконечную череду перевязок, осмотров и борьбы с местными представлениями о чистоте. Кризис, грозивший отправить Василия Фёдоровича к праотцам, миновал, тем не менее расслабляться было рано. Боярин был слаб, хотя гонору в нём даже в таком состоянии оставалось на троих здоровых.

Вскоре я перевел его из гридницы, служившей нам операционной, в хозяйскую спальню. Но, прежде чем это сделать, я устроил там настоящий террор. Слуги, подгоняемые моим рыком и строгим оком Анны Тимофеевны, выскоблили комнату до деревянного основания. Полы, стены, лавки — всё было отмыто с щёлоком так, что дерево побелело.

— Всё, что можно прокипятить в котёл! — командовал я, проходя мимо прачек во дворе.

Постельное белье, рубахи, повязки… всё проходило через кипяток. Я догадывался, что выгляжу в глазах дворовых сумасшедшим, помешанным на чистоте, но мне было плевать. Главное, что в спальне теперь пахло не затхлостью, а свежим деревом и вываренным льном.

Я вошел в спальню, неся поднос с инструментами. Василий Фёдорович не спал. Он лежал на высоких подушках, бледный, осунувшийся, но взгляд его был уже осмысленным.

— Ну, как мы сегодня? — спросил я, ставя поднос на столик.

— Ночью повернулся резко, было больно. А так более-менее.

Выслушав ответ, я кивнул, после чего откинул одеяло. Пришло время убирать дренажи. Те самые льняные фитили, пропитанные маслом и мёдом, что я оставил в ране для оттока сукровицы.

— Сейчас будет немного неприятно, — предупредил я. — Придётся потерпеть. Буду вытаскивать их, — показал я на дренажи.

— Надо, значит, потерплю.

Тогда я взялся пинцетом за край ткани. Василий Фёдорович напрягся, стиснув зубы. Я медленно, без рывков, потянул. Ткань выходила неохотно, с влажным чвакающим звуком. Боярин зашипел, втянув воздух сквозь зубы, но не издал ни звука.