Книга Рассвет русского царства. Книга 4, страница 45 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Вот и всё, — я бросил окровавленный лоскут в таз. — Чисто. Гноя нет, только сукровица. Это хорошо.

Я обработал края раны спиртом. Шуйский лишь поморщился, видимо привык уже, после чего я наложил свежую повязку.

— Конопляный отвар сегодня дам только на ночь, — сказал я, вытирая руки. — И дозу уменьшу вдвое. Хватит тебе уже дурмана, Василий Фёдорович.

— И то дело, — слабо кивнул он. — А то от твоего зелья сны такие снятся… будто я не в Москве, а на облаке верхом на медведе скачу.

Я усмехнулся.

— Это пройдёт.

Закончив с перевязкой я повернулся к стоявшим у дверей служанкам.

— С сегодняшнего дня кормить боярина часто, но помалу. Жирного ни капли! Никакого сала, никакой свинины, сметаны густой не давать. Куриный бульон второй варки, жир снимать безжалостно. Каши жидкие, размазни, на воде или разбавленном молоке. Печёные яблоки можно. Хлеб только черствый, сухари размачивать. Поняли?

— Поняли, — закивали девки.

— Если увижу, что дали кусок жирного мяса или пирог свежий, расскажу Анне Тимофеевне. А уж она скора на расправу, и выпорет самолично вас. — Это я сказал больше для Шуйского, чем для девушек. Ведь если Шуйский прикажет принести ему что-то, что ему сейчас нельзя, то те не смогут не выполнить указание.

Служанки ещё раз закивали и попятились к выходу.

Когда мы остались одни, Василий Фёдорович завозился, пытаясь приподняться на локтях.

— Лежать! — тут же сказал я, оказываясь рядом и укладывая его обратно. Мои руки легли ему на грудь, мягко, но настойчиво вдавливая в подушки. — Куда собрался? Для кого я тут распинался всё это время? А?

— Да сил нет лежать, Дим, — пожаловался он, но сопротивляться перестал. — Спина затекла, ноги, как чужие. Долго мне ещё колодой валяться?

— Долго, — честно ответил я, присаживаясь на край табурета. — Вставать тебе пока нельзя. Даже садиться самому запрещаю.

Шуйский тяжело вздохнул.

— А жить-то… жить как раньше смогу? — в его голосе проскользнула нотка страха, которую он тут же попытался скрыть за ворчливостью. — Или теперь до конца дней буду калекой, что только на печи сидит да кашу жуёт?

— Сможешь, — уверенно сказал я. — Всё заживёт. И ходить будешь, и делами ворочать. Просто не сразу. Организм у тебя крепкий, но рана тяжёлая была.

— А конь? — вдруг оживился он, поворачивая голову ко мне. В глазах загорелся огонёк. — В седло можно будет? Мне ж в полки ездить надо, на границу… Новгородцы, будь они прокляты, чай не дремлют.

Я покачал головой.

— О конях забудь, минимум на полгода.

— Сколько⁈ — глаза боярина округлились. — Полгода⁈ Да ты в уме ли, Строганов? Я ж засохну тут! Месяц, ну два — ещё куда ни шло, но полгода…

— Василий Фёдорович, — перебил я его жестко. — У тебя кишки все штопаные. Тряска в седле, напряжение и всё по новой. Хочешь кишками наружу ездить? Нет? Тогда полгода никаких коней. Возок с мягкими перинами или сани — пожалуйста, и то аккуратно, по ровной дороге. А верхом — ни-ни.

Шуйский скривился, как от зубной боли, но спорить не стал. Видимо, память о той боли, что он пережил, была ещё слишком свежа.

— Но, чтобы ты не засох, — смягчился я, — я тебе упражнения покажу. Позже, когда швы снимем и рубцеваться начнёт. Будешь делать каждый день — быстрее восстановишься.

— Так давай сейчас показывай! — тут же встрепенулся он, снова пытаясь приподнять голову. — Чего ждать-то? Я ж чувствую, руки-ноги есть, шевелятся!