Книга Рассвет русского царства. Книга 2, страница 113 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

И когда мы разместились за столом, во главе которого сел я, Григорий бросил коротко.

— Говори.

Тогда я достал из-за пазухи свиток, развернул его на столе. Печать Великого князя отливала красным воском в свете лучины.

— Это грамота, отец, от Великого князя Ивана Васильевича. Согласно ей я и ты теперь дворяне. Я, Дмитрий Григорьевич Строганов, а ты — Григорий Осипович Строганов.

Григорий смотрел на свиток, не дотрагиваясь до него, словно боялся обжечься.

— Строганов? — переспросил он. — Какой к чертям Строганов? Мы же… мы простые люди, Митька.

— Митрополит нашёл записи в церковных книгах, — начал я объяснять легенду, которую мне подсунули в Москве. — Оказалось, твой дед, Осип, был внуком боярина Ивана Семёновича Строганова. Род обеднел, разбрелись по Руси, но корни остались. И Великий князь решил восстановить справедливость.

Отец молчал.

— Бессмыслица какая-то, — пробормотал он. — Я всю жизнь десятником был. Отец мой простым дружинником. Дед… Бог его знает, кем дед был, я его не видел. И вдруг — боярин?

— Не боярин, — поправил я. — Дворянин. Это ниже. Но всё равно даёт права.

— Какие права?

Я ткнул пальцем в грамоту.

— Теперь наша вотчина Курмыш. Земли, которые раньше принадлежали Ратибору, теперь мои. Право на собственную дружину. Освобождение от податей на десять лет. Жалование — сто рублей серебром в год. И право голоса в Боярской думе по вопросам обороны и медицины.

Григорий побледнел.

— Господи, — выдохнул он, крестясь. — За что? За то, что ты княгиню вылечил?

— За то, что оказался полезен, — честно ответил я. — За то, что Великому князю нужны люди, которые умеют не только махать саблей, но и думать головой.

Отец потёр лицо ладонями.

— И что теперь? Ты в Москву уедешь? При дворе служить будешь?

— Нет, — покачал я головой. — Я остаюсь здесь, в Курмыше. Это моя земля теперь и моя ответственность.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и когда пауза затянулась я продолжил.

— Отец, — наклонился я к нему, — я не забыл, кто я. Но мир меняется. Если мы не изменимся вместе с ним, нас сомнут. Ты хочешь, чтобы мы так и жили в покосившейся избе, считая медяки до следующей зимы?

— А что плохого в простой жизни? — огрызнулся он. — Жили же как-то и…

— Жили, — перебил я его. — Пока татары не приходили. Пока мать и Ивашка не умерли. Пока тебя чуть не убили в последнем бою. Отец, ты воин. Хороший воин. Но воины умирают. Часто и бестолково. А я хочу, чтобы ты остался жив. Чтобы у тебя была крыша над головой, еда на столе, и чтобы тебе не пришлось в пятьдесят лет гнуть спину за медяки.

Григорий молчал. Потом кивнул, очень медленно.

— И что ты предлагаешь?

Я выпрямился. И передал наказ Ивана Васильевича, что я старшим в роду должен быть. Честно, были мысли, что Григорий не поверит, но он, судя по его лицу, поверил мне на слово. И когда я закончил рассказ, сделал ему предложение, от которого, я надеялся, он не откажется.

— Я предлагаю тебе стать сотником моей дружины.

Он вскинул брови.

— Сотником? У тебя же нет дружины.

— Пока нет, — признал я. — Но будет. И, надеюсь, ты мне в этом поможешь. На первое время, на полгода, Великий князь дал мне двадцать человек. За это время мне нужно будет набрать своих. Человек тридцать-сорок для начала. Кто-то должен их обучать, организовывать, держать в узде. Кто лучше тебя справится? Ты всю жизнь десятником был, знаешь людей, знаешь службу.