Книга Рассвет русского царства. Книга 2, страница 71 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Вон, — рявкнул он так, что пламя свечей дернулось. — Вы слышали княгиню?

Две служанки прыснули к дверям, как испуганные мыши. Франческо задержался, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

— Вы совершаете ошибку, — прошипел он, обращаясь к Тверскому. — Большую ошибку.

— Мы это запомним, Франческо, — холодно ответил Шуйский. — Ступай.

Итальянец резко развернулся, взметнув полами халата, и вылетел из комнаты.

В комнате стало тише.

Я подошёл к окну и, не спрашивая разрешения, отдёрнул тяжёлую штору. В комнату ворвался сноп яркого дневного света, в котором виднелись пылинки. Мария Борисовна зажмурилась, но не отвернулась.

— Свежий воздух, — пробормотал я, приоткрывая створку окна. — Вам нужно дышать, Великая княгиня.

Я вернулся к кровати, поставил свой саквояж на столик у изголовья и расстегнул пряжки.

— Позволь твою руку, — попросил я, доставая чистую льняную тряпицу.

Мария Борисовна протянула мне тонкую, почти прозрачную ладонь. Я нащупал пульс. Слабый. Нитевидный. Аритмичный.

— Сейчас я буду задавать вопросы, — сказал я, «глядя» на секундную стрелку в своей голове (часов у меня не было, считал удары про себя). — Постарайся отвечать честно. Даже если это будет касаться того, что ты ела, пила или… кого принимала.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Спрашивай, — не воспринимая меня всерьёз, сказала она. — Мне скрывать нечего.

Начал я с того, как она спит, на каком боку, стараясь оттянуть самые главные вопросы связанный с водой и питьём. Великая княгиня отвечала спокойно, но, когда в голосе стало проклёвываться лёгкое раздражение, я перешёл к главным вопросам.

— Ну что, лекарь? — уставшим голосом спросила Марии Борисовны. — Может объяснишь зачем тебе моя рука?

— Я считаю удары сердца, государыня, а не дни, — ответил я, стараясь говорить ровно. — Дни считает Господь, а мое дело — помочь сердцу биться ровнее.

Я отпустил её руку, но не отошел. Теперь нужно было осмотреть её внимательнее. Я осторожно приподнял её веко большим пальцем. Склера была желтоватой, мутной, с лопнувшими сосудиками. Печень. Печень страдала едва ли не больше сердца.

— Открой рот, пожалуйста, — попросил я.

Княгиня послушно разжала губы. Я заглянул внутрь.

Слизистая бледная, десны рыхлые, кровоточат. Но главное не это, а запах. Едва уловимый, сладковато-металлический, с нотками чеснока, хотя я сомневался, что Великую княгиню кормили чесноком на завтрак.

Мысли в голове закружились, складываясь в неприятную мозаику.

— Позволь взглянуть на твои руки, государыня. Ладони.

Она протянула руки. Кожа на ладонях была сухой, местами покрытой странными темными пятнами — гиперкератоз. Я перевернул её ладонь и всмотрелся в ногти.

— «Вот оно», — ещё сильнее нахмурился я.

На ногтевых пластинах, поперек ложа, четко проступали белые полосы. Линии Меса… В моей прошлой жизни, в учебниках по судебной медицине, эти линии были классическим маркером.

Картина складывалась слишком уж складная. Полинейропатия (онемение конечностей, о котором она наверняка молчит), проблемы с сердцем, поражение печени, характерные изменения кожи и ногтей.

— Ты побледнел, лекарь, — заметила она. — И руки у тебя дрожат.

Она кивнула Дуняше.

— Поди прочь. За дверь стань. И вы тоже выйдите! — приказала Великая княгиня.

— Но! — попытался возразить её брат.