Книга Рассвет русского царства. Книга 2, страница 82 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Мария Борисовна вдруг побелела, её глаза расширились. Она судорожно схватилась за грудь.

— Таз! — крикнул я. Холопка, предупреждённая, что вскоре должно произойти, подставила медную лохань.

Княгиню вывернуло наизнанку. Чёрная жижа вперемешку со слизью и желчью хлынула горлом. Звуки были неприятные, и вскоре её сотрясли мучительные спазмы.

Через двадцать минут всё повторилось. Мы вливали в неё воду. Её рвало. Потом снова уголь. Снова рвота. Снова белки.

Это продолжалось почти два часа. В комнате стоял кислый запах, несмотря на открытые окна. Мария Борисовна уже не могла говорить, она лишь тихо стонала, повисая на руках Анны Тимофеевны, как тряпичная кукла. Её кожа стала холодной и липкой, пульс частил так, что я едва мог его сосчитать.

Когда всё закончилось, она без сил рухнула на подушки.

— Пока всё, — сказал я. — Примерно через полчаса тебя напоят бульоном и надо будет поспать.

Мария Борисовна без сил еле-еле обозначила кивок, после чего закрыла глаза.

Я даже не думал, что этот процесс так на меня подействует. Всё-таки сознание у меня не шестнадцатилетнего юнца, а взрослого мужчины. Тем не менее я чувствовал, как у меня дрожат колени.

Я и Ярослав вышли из покоев, давая холопкам переодеть Марию Борисовну и снова сменить постельное белье.

— Ну ты и зверь, Митрий, — тихо сказал Ярослав. — Я видел, как людей пытают. Но чтобы так… лечили…

— Яд лаской не выманишь, — ответил я. И ухмыльнувшись добавил. — Вижу, ты уже забыл о тех днях, когда я тебе ногу вправлял. Тогда ты кричал погромче…

— То я, — перебил меня слава. — А то женщина.

С этим было не поспорить…

Ночь была долгой. Я почти не сомкнул глаз. Каждые полчаса она просыпалась от боли в животе, стонала, и у меня не было никаких средств, чтобы хоть как-то облегчить её состояние.

Было тяжело смотреть на боль и страдание этой девушки. А к утру Марию Борисовну начало трясти. Озноб бил такой, что зубы стучали.

— Холодно… — бредила она. — Мама, холодно… Ваня, где ты?

— Жар поднимается, — констатировал я, трогая её лоб.

— Это плохо? — спросила Анна испуганно.

— Ничего хорошего, — ответил я, при этом осознавая, что организм понял, что в него вторглись, и начал драться. Это было хорошо. Значит, силы есть.

Я развёл уксус в воде и объяснил Анне, чтоб она поручила холопкам обтирать тело Марии Борисовны для сбития жара. На второй день температура держалась. Она горела, бредила, металась на постели. Её обтирали, давали пить отвары ромашки и мяты, которые по моей просьбе заваривала Анна.

* * *

Новости из внешнего мира в нашу добровольную тюрьму просачивались скупо. Приносил их в основном Ярослав, который мотался между теремом княгини и пыточными подвалами, где сейчас, судя по всему, было жарко.

— Дядя Василий с Тверским лютуют, — рассказывал он шёпотом. — Всех старых слуг вывернули наизнанку. Трясут их так, что пух летит. Обыски идут по всему дворцу.

— И что? — спросил я. — Нашли что-нибудь?

— Пока глухо, — поморщился Ярослав. — Слуги божатся, что ничего не знают. Клянутся крестом, иконами, матерью. Франческо тоже молчит. Сидит в темнице, зыркает на всех волком и твердит, что он подданный Папы и его нельзя трогать. Но дядя Вася сказал, что, если надо будет, он из него не только признание, но и душу вытрясет.

* * *