Книга Девятая жизнь Кота-Императора. Том 2, страница 80 – Николай Новиков

Этой секунды мне хватает.

— Nael’viel saveli, vael’nol ma’oria — oma naeliel… — цежу я сквозь зубы, почти без голоса, и направляю молитву внутрь, на самого себя.

Ощущение такое, будто изнутри мне скребут рёбра столовой ложкой! Красное уходит из глаз, двор по краям снова становится серым и мокрым… и пальцы разжимаются сами.

Хок, которого я больше не держу, заваливается на бок, в ту же лужу, и прижимает раздробленную кисть к животу. Пальцы торчат под таким углом, на который они не рассчитаны, а перстни сидят на них криво, как верёвка на жирной колбаске! Птица, своё дело сделав, вспархивает с моего запястья обратно на водосток.

И вот только теперь из Хока выходит крик, тонкий и поросячий, и никто в этом дворе не ждал такого от здоровенного мужика, которого полдвора слушало с кошельками наготове. Я, признаться, тоже! Двор замолкает на целую секунду, и всю эту секунду аукционист визжит один.

Двое хоковых, плечистый и ещё один из агентских, бросаются к хозяину, подхватывают под мышки и тянут вверх! А третий, бритый наголо, выдёргивает из-за голенища нож и идёт ко мне ровным шагом.

Я ещё только разворачиваюсь на звук шагов, а между мной и ножом уже стоит Амелия с рукой на эфесе рапиры.

— Убери, — говорит она негромко и без нажима.

Бритый смотрит на ладонь у меча, потом Амелии в лицо, и нож довольно быстро возвращается за голенище.

В доках про охотников все знают.

Усатый сержант тем временем вытаскивает саблю до половины, и голос у него срывается.

— Господин Послушник! Отойдите от потерпевшего!

Я, между прочим, стою на месте! Все силы у меня уходят на то, чтобы не шататься, потому что колени после молитвы ватные, а рука там, где клюнула птица, горит.

А ещё я хочу швырнуться на Хока и выдрать ему кадык одним движением.

Хок встаёт, повиснув на плечах своих людей. Лицо у него белое, по вискам течёт пот, а раздробленную кисть он держит у груди. Но тут он берёт себя в руки, прямо на глазах у всех. Знаете, как это выглядит? Плечи расправляются, подбородок идёт вверх, и голос аукциониста возвращается на своё место, только дрожащий. Причём дрожит, зараза, так, что слушать жалко!

— Вы видели⁈ — голос ломается на верхней ноте, но Хок гонит его ещё выше, — Люди добрые, вы видели⁈ Я ему руку подал! При всём дворе подал, как человек человеку! А он… он…

Он замолкает на вдохе, чтобы все успели сами додумать, что именно «он».

Толпа раскалывается пополам. Женщина, порвавшая свой договор, опускает глаза и прячет руки в передник. Грузчик с перевязанной рукой говорит громко, на весь двор.

— Сам напросился.

— Так его, борова! — доносится сзади.

Хок кидает в толпу ещё пару фраз.

— Я ж вам по-соседски, люди! Я ж на соседней улице живу! Я ведь скидку хотел…

Ему никто не отвечает. Что покупатель ушёл, торговец чует раньше всех, и Хок не исключение — он обрывает себя на полуслове, поворачивается к сержанту, и вот тут я замечаю, что дрожь из голоса пропала.

— Сержант! Пишите. Нападение на мирного человека. Свидетелей полный двор.

Говорит он спокойно и по-деловому, без единого срыва, так что дрожал он, выходит, исключительно для двора. Сержант с видимым облегчением убирает саблю в ножны и лезет за записной книжкой.

Чёрт. Да чёрт! Эти уроды из культа нажили мне проблемы на пустом месте!