Книга Любовь княжны Марии, страница 13 – Лёля Фольшина

— А вы, много лучше, — князь слегка пожал тонкие пальцы партнерши. — Вижу, вальс вернули в бальные залы.

— Нынче все вальсируют, Государь привез эту моду из Вены, — Мария Федоровна, казалось, легко поддерживала светскую беседу, но на самом деле не могла дождаться, когда вальс, наконец закончится и она сможет сесть в кресло и выпить воды и обмахнуть веером разгоряченное лицо. Ей было трудно и говорить, и дышать, словно рядом с князем из легких выбили весь воздух, а сердце колотилось где-то в горле. Наконец, музыка стихла.

— Проводить вас к креслам или в буфетную? — осведомился Константин Михайлович.

— Благодарю, я, пожалуй, поеду домой, — решение сбежать пришло мгновенно и оно казалось идеальным, но — не тут-то было.

— Я провожу вас, — князь Муравинский подал Марии Федоровне руку и повел к выходу из бальной залы. На их уход никто не обратил внимания…

Константин Михайлович помог княгине одеться, накинул на плечи шинель и вывел свою спутницу из особняка Шереметьева.

— Карету княгини Воронцовой, — тут же крикнул слуга, и, после, спустившись вниз, откинул ступеньки и остановился рядом.

Князь махнул рукой, отпуская лакея, и сам помог Марии Федоровне забраться внутрь, но после не ушел обратно в дом, как она надеялась, а тоже сел в карету и приказал кучеру трогать.

Какое-то время оба молчали, и молчание было тягостным, а не легким, как раньше.

— Вы решили сопроводить меня на дома? — тихо проговорила княгиня.

— Да, мне показалось, вам нехорошо, потому посчитал своим долго проводить, — улыбнулся Муравинский. — А иначе зачем нужны старые добрые друзья?

— Мы с вами, князь, кто угодно, только не старые добрые друзья, — на губах княгини появилась приличествующая случаю улыбка, но глаза Марии Федоровны повлажнели, и она была рада, что в карете темно, и ее визави этого не видит. — Если вы думаете, то время стерло все, что между нами было, это ошибка. — Она сняла с шеи маленький золотой медальон и протянула его Константину Михайловичу.

Медальон раскрылся, и князь долго смотрел на два портрета — свой и Машеньки Черкасской — юных, влюбленных счастливых.

Москва, Поварская, новый особняк,

Квартира князя Муравинского,

в ночь после Покрова, 1815 год

«Отчего я не сказал Мари, что овдовел?» — мысль сидела в голове князя, заставляя постоянно думать об этом разговоре, не давая ни лечь спать, ни напиться: улегшись в кровать, он бы в се равно не уснул, а напившись, потерял способность связно мыслить. Константин Михайлович был сам себе противен — нет, не ложью, ведь он не солгал, но умолчание — та же ложь, пусть и завуалированная, а это значит, что он поступился собственной совестью. Муравинский сидел в кресле у камина, как пришел, в мундире и сапогах, и, прикрыв глаза, вспоминал. Эпизоды из прошлого всплывали перед внутренним взором так, словно все это было вчера, а не десять лет назад

Девушка с черными косами в русском сарафане стоит на опушке леса:

— А вы на Яблочный Спас будете в храме? — и любовь и нежность в ее карих глазах, и ожидание ответа.

А потом она на дворе храма с корзинкой яблок — счастливая, потому что он пришел, а маменьки нет рядом, и они могут поговорить.

И танец — их было немного, но самый первый вальс Константин Михайлович запомнил на всю жизнь, как и свое обещание быть рядом и просьбу довериться. Тогда казалось — у них впереди целая жизнь, долгая и счастливая.